Муки, которым я тебя не учил

      Тень — вещь чудесная. Серая, безмолвная, беззащитно плоская и выцветше кроткая…       Граф Давиль недавно обзавелся второй.       Юная Оттилия, — черный лебедь с холодной, льдисто звенящей, змеиной грацией — правда, пока чересчур жива для этой роли, но подобная мелочь легко поправима и неопасна.       Она смотрит на него, почти испуганно склонив голову на слабо, аритмично трепещущую грудь, и с бессознательным ожесточением вертит в отталкивающе острых, мраморных пальцах иссиня-черный, с шипящим шелестом сложенный мгновением ранее веер, равнодушной статуей восседая подле оживленно воркующей со своим ненаглядным Анри королевой Эммой и почти утонув в непомерно пышной, газовой, тошнотворно, склизко-золотистой юбке Флоры, угрюмо избегающей крупного и нелепого супруга, со скучающей тупостью взирающего вокруг.       Их союз — вопрос беспощадного времени.       Государю нужно его узкое, едва ли не скелетное плечо — железная соломинка, за которую он, этот очаровательно великодушный и добросердечный человек, мог бы в последний момент ухватиться, с ужасом соскальзывая в неумолимый цикл треволнений и забот, шершавых граней и несовершенств человеческой природы.       Младшую принцессу необходимо выдать замуж.       Видишь, девочка, на этом свете все так твердокаменно просто и предсказуемо. Тебя отдадут мне как весьма своеобразную награду, поощрение, и мы с тобой неторопливо, так, чтобы ты успела вникнуть и уж позже не сумела отмыться, пройдем по самым мрачным закоулкам дворца — ты, как и положено, чуть позади меня. Я дам тебе взглянуть на мир искоса, в поволоке перемолотой стали и криков, и тебе посчастливится узреть знакомые с детства понятия под совершенно другим углом… Я тебя выращу, вышколю… Укажу твое место.       И обрету спутницу, достойную моих четко выверенных, продуманных вплоть до темпа дыхания планов и заиндевевших, стеклисто-прозрачным кольцом сжавших горло амбиций.

***

      У Оттилии вечно холодные ладони, отстраненно-неприступный вид, мимозно горький, прячущийся в изгибах вороной косы, будто приклеенной к надменно прямой спине, запах, забавный, чеканно-колючий акцент, щедро дарованный врожденным дефектом речи вкупе с продолжительным обучением в иностранной академии с тюремными порядками, и истерическая, немая жажда тепла.       Но, разумеется, не от всякого.       Махровая, непереносимо кипяченая нежность Эммы вызывает лишь царапучий зуд сводящего с ума раздражения, грубоватые попытки одобрения вообще-то скупой на ласку и сочувствие Флоры — саркастичное пренебрежение и насмешку.       Вероятно, она просто не любит их, своих цветущих царственных сестричек.       И, с усталым отторжением отворачиваясь, мысленно уже в который раз добровольно вычеркивая себя из их аляповатой шумной реальности, с лихорадочным, перерезающим артерии трепетом вновь ловит на себе прямой, беззастенчивый, препарирующий взгляд человека, с которым, кажется, меньше, чем через месяц, будет делить постель.       У него вытерто, блекло-зеленые глаза, будто выгоревший на солнце папоротник, и в тех редких случаях, когда ей удается пересилить себя и не зажмуриться, беспомощно проваливаясь в смятенные, взбаламученно алые упоение и стыд, Оттилия с отчетливой восторженной паникой понимает, что, сочти он ее заслуживающей своей властной, стремительной похвалы, она не отстранилась бы.       И все же она боится, смертельно, до судорог боится, когда сквозь хоровод оглушительного пения и озверелых плясок, мимо жалостливо кивающей королевы и откровенно злорадствующей женушки бравого лошадника, ныне сполна отыгрывающейся за последовавшее когда-то в ответ на ее слезы и сиплые стенания о боли и грубости, морозно бездушное «Мы предназначены для этого. Браки по расчету неизбежны. Веди же себя достойно!», уходит прочь, в стылую тишину и тьму, к чужим милосердно неторопливым касаниям и тихому, парализующему голосу.

***

      Упрямая в своей старательно взращённой стойкости девочка с честью выдерживает по меньшей мере минуты три, но, как только прохлада пика июльской ночи вперемешку с ароматом жасмина и белоснежным шелком непривычно громоздкого и роскошного свадебного платья начинает гибельно скользить по напряженному до визгливой боли телу куда-то в запретный, оплетенный дымно-ежевичным мраком низ, она, не выдержав, тонко, отчаянно вскрикивает и делает один простительно крошечный шажок назад, растерянно обнимая себя гибкими молочно-лунными руками.       Канцлер приближается к ней осторожно, почти крадучись, примирительно поглаживая безвольно поникшее, обнаженное плечико, но не произнося ни слова. Заговорит он потом, когда на мгновение смежившая веки и закусившая губу принцесса перешагнет через заговоренный круг невинно-лилейной ткани, теряясь в головокружении и здоровом эгоистичном недоверии, исхлещет в такт собственным, размеренным, тягуче бесконечным движениям затравленно мечущуюся под ним невесту монотонным, бесстрастным шепотом о неразличимо сплетшихся в единый клубок, безликих понятиях, судьбах и предназначениях — студеном и зябком настолько, что участливо протянутый им по окончанию кубок пылающего вина* будет жадно опорожнен в долю секунды и лишь слегка приправлен хриплым, рваным кашлем**. И когда Давиль с притушенно непреклонной настойчивостью потребует некоего подтверждения, клятвы своим колдовским речам, Оттилия бесшумно встанет и отважно замрет в серебристом потоке звездного мерцания, — совершенно не сомневающаяся, бесстрашная, хладнокровно отдавшаяся — а затем грациозно опустится перед ним на волнисто смятые простыни и почти без колебаний поцелует в полуоткрытые белесые губы.       «Молодец, » — подытожит граф, бегло перебирая взволнованно спутавшиеся на душистой макушке, угольные пряди и благосклонно принимая по неопытности неуклюжую попытку обнять. — «Ты поняла меня.»

***

      Оттилии мучительно, до клокочущих в закоченевше узкой груди рыданий не хватает внимания. Признания своей важности, необходимости.       Она — его верная тень в певуче шелестящем водопаде атласа и бархата, птицей носится по дворцу, черным стрижом успевая везде и всюду, научившаяся по глазам определять тяжесть преступления, знающая наизусть каждый из его шедевральных законов, разработанных ценой выпитой ломкой усталости и очередной суетливо безумной ночи, ничего не стесняющаяся, отказавшаяся ради него от корчей совести и старшей сестры, на все готовая, просчитывающая всякое свое действие на десять ходов вперед, безупречно ограненная, преданная без остатка и потайных мыслей.       Каждый раз после использования безразлично отбрасываемая…       Нестерпимо горько и обидно ощущать себя всего лишь оружием в чарующе умелых, решительных руках.

***

      Теодор отвратителен и вульгарен, а его бесцеремонные, болезненные прикосновения вызывают тошноту и липкий, обморочный озноб, в которых после тонешь весь нескончаемый, изнуряющий день.       Она приползает в их грызущую чернильное небо башню уже далеко за полночь, — очередные, вопиюще уютные семейные посиделки, нескончаемый балаган издевательств и насмешек, главные участники которого, единодушно ненавидящие ее бывший кавалерийский полковник и его мерзкая дочка, — пакостный сплав узколобости и себялюбия Флоры с папашиной гневливостью и дурным вкусом — беспрерывно наперебой травили и унижали ее, а сестрица отрешенно поглаживала жемчужное ожерелье! — но он, конечно же, все еще сидит, низко склонившись над своим столом, тускло освещаемым парой почти заплывших воском огарков. Оттилия неслышно приносит новые свечи, чашу ключевой воды и смиренно устраивается где-то рядом с будто и впрямь не замечающим ее супругом — сторожить малейшие проблески его скудных желаний, искать новые перья и поминутно, не сдержавшись, торопливо целовать в сосредоточенно наморщенный, ледяной лоб и смущенным поглаживанием жидких русых волос тут же возвращать случайно похищенные гениальные идеи.       Лягут они, верно, как всегда где-то в четыре утра, в зыбком туманном блеске лучистых рогов новорожденного солнца, и наверняка даже какое-то горячечно расплывшееся наваждением, тяжким маревом время будут любить друг друга — она понятия не имеет, желает ли он того или просто выполняет четко сформулированный, неотвергаемый долг. В любом случае еле наметившиеся, томно-лиловые пятнышки синяков в росчерках акварельного рассвета будут совершенно незаметны, и каждое неотплаченное пощечиной, королевское касание словно вколотят ей под кожу, зальют в кровь и вплетут под ребра. Ходить с таким лютым ядом внутри с каждым днем становится все труднее и труднее, но, право же, нельзя винить Канцлера в том, что он, измученный плодотворной и усердной работой едва ли не до потери пульса, не обнаружил эти отвратительные следочки чужого нахальства и вожделения.       Она любит мужа в той робкой, тщательно скрытой мере, что он готов стерпеть.       И потому, когда ее граф, в кои-то веки поддавшись похороненным где-то глубоко внутри остаткам жизни, склонит истерзанную мигренью, неутешительными размышлениями и свирепо откровенными выводами голову на удрученно скрещенные, хрупкие руки, Оттилия, не мешкая ни мгновения, отбросит прочь все энциклопедии, доносы и карты, и, лишь заслышав столь знакомые, проткнутые невеселыми смешками рассуждения, усядется на подлокотник его кресла — идеальный насест для таких обыкновенно невидимых, ручных пичужек, как она — и неуловимыми, призрачными прикосновениями станет вытягивать из него одно кровоточащее признание за другим, глубоко, взахлеб дыша светлым затылком. Она не рассчитывает на благодарность и не верит в его цепкую ко всему, кроме столь незначительных услуг, память, но, когда он распаленно обернется и обратится уже исключительно к ней, а отнюдь не всепонимающей, безмолвной пустоте, внутренне возликует и улыбнется. Прошепчет то единственное, что способна думать в такие моменты, грея узкую, дрожащую ладонь в его самую каплю волнистых, пыльно-пшеничных волосах, что, разумеется, лишь он достоин, это его место, его роль, и пусть бы жирный недоумок… тут Давиль с укоряющей суровостью приложит к губам тонкий, бледный палец, и она с виноватой подавленностью уронит голову на грудь. Он помолчит секунду, а после все же рассеянно погладит ее по растрепавшимся локонам и, чуть притянув к себе, продолжит изнеможенно отчитываться по каждому уязвлению и обиде. Она обнимет его за плечи, прижмется щекой к чуть отогревшейся макушке и будет еле слышно уверять, что понимает.       Он ведь тоже недооценен и отвергаем…

***

      Бдительная проверка и тщательная вычитка его нового закона в этот вечер займут неожиданно мало времени, и потому, когда Оттилия, стиснув зубы, сбросит раздавленно-синее, исколото-сапфировое платье, Канцлер нахмурится, опустится перед ней на колени — судорожный вздох щекочущей многокрылой бабочкой забьется у нее в горле от подобного головокружительного зрелища!.. — и осторожно, будто не веря до конца, обведет чуть шершавыми пальцами островок небрежно разлитой, забродившей под солнцем крови, повергая ее в стыдливый ужас и благоговейную покорность единовременно.       «Что это, Тилия?» — спросит он чуть тверже, чем при его змеиной безучастности положено.       «От Его Величества.» — со всей допустимой иронией просипит она, судорожно сглатывая и почти забывая дышать, сплетая ладони в раскаленный до бела, трескучий замок. — «С любовью. Вместо ордена.»       Он вскинет тусклую бровь, неторопливо поднявшись, протрет пенсне и спросит с таким холодом, какой обычно оборачивается для истерзанной кожи муравьиным жалящим пламенем:       «Вот как. И сколько же раз нас с тобою так награждали?»       Оттилия закусит губу до рвущей, насыщенной рубиновыми осколками боли и замотает головой, страстно не желая подчиняться и униженно тлеть в пепельных, иссушенных, страдальческих откровениях и жалобах.       «Тилия.»       Граф стиснет ее подбородок и, накрыв большим пальцем почти разгрызенную нижнюю губу, с чуть болезненной резкостью потянет ее вниз, рыцарственно освобождая от неотвратимой угрозы быть рано или поздно раскровененной.       «Не стоит в следующий раз умалчивать о подобном. Я не учил тебя самозабвению и жертвенности. Ты поняла меня?»       «Да, » — прошелестит она, уже позорно плача и потому крепко, до хоровода светящихся черточек под веками жмурясь.       И тогда человек, которому она безоговорочно принадлежит от макушки до пяток, коротко кивнет и, жестко отрезав: «Я надеюсь», примется с томительной неспешностью лечить ее оскверненное тело вдумчивыми, тягучими поцелуями и скользящими, опьяняющими касаниями, надрывно уводящими в звенящий тупик. ==================================================================================== *Другое название глинтвейна. Не думаю, что тогда он уже был изобретен и активно распивался аристократией, но поить бедняжку из кубка кипятком или чаем было было как-то… не комильфо. **Что-то понесло меня на «холодную» тему… хотя еще не выложенный кроссовер ни в чем не повинного Вортигерна из «Меча короля Артура» со Снежной Королевой ведь пока не может считаться, да?.. х)