Я обязательно приду

      Дождь лил уже второй день с небольшими перерывами, но экскурсия стояла в планах на неделю, и никто не собирался отменять её из-за какой-то там погоды. На остановке стояла толпа детей в одинаковых жёлтых дождевиках — хоть что-то яркое в этом сером мире дождя. Питеру повезло занять свободное место на скамейке, и теперь он забился в угол и дышал в сжатые кулаки, чтобы хоть как-то согреться. Новых перчаток в начале октября ещё не выдавали, а старые Питер где-то потерял. Да даже если бы и не потерял — скорее всего, из них он уже безнадёжно вырос.       Хотелось, как в старых книжках, сесть у камина и протянуть ноги и руки к огню, поместить этот бесконечный дождь за окно, сидеть и читать в кресле-качалке, накрывшись тёплым пледом. Питер так отчётливо представил эту картинку, что ему даже показалось, будто из столовой, с другого этажа большой старой квартиры, он слышит, как мама зовёт его на обед. Он почти поверил в то, что видит, поверил бы совсем, если бы не понял, что не слышит голос, которым говорит его мама, только слова. Потом, спустя одну-две секунды попыток представить её внешность, картинка всё же разрушилась. Питер вернулся в серый холодный мир автобусной остановки, с которой почему-то пропали все дети в ярких жёлтых дождевиках.       Он недолго размышлял на этот счёт и не успел даже заплакать от безысходности. Скорее всего, он просто пропустил автобус. Погрузился в мир большой и тёплой счастливой квартиры, где есть мама и папа, где не приходится дрожать и мёрзнуть под дождём, и потерял связь с настоящим миром. В настоящем мире, тем временем, его забыли на остановке. Оставалась ещё небольшая надежда, что воспитатель сосчитает детей, а потом кто-нибудь вспомнит, что не хватает именно Питера. Возможно, кто-то из взрослых выйдет на следующей остановке, чтобы дождаться автобуса назад и вернуться за ним. Хотя, скорее всего никто не сможет вспомнить, кого они потеряли, и воспитатель решит, что просто обсчитался или неправильно запомнил изначальное число. И перспектива оставалась одна — ждать и мёрзнуть до конца дня, пока ребята не вернутся с экскурсии. Тогда его всё же кто-нибудь обязательно увидит, и воспитатель будет спрашивать, почему он сидит здесь, будет ругаться на его рассеянность, но всё же Питер, как-никак, пойдёт с ними назад.       Нужно было всего лишь подождать до конца дня. В другую погоду Питер даже обрадовался бы и воспользовался бы возможностью погулять в одиночку, но сейчас мешала не только стена дождя за пределами крыши остановки, но и одеревеневшие от холода ноги, и дикая усталость. Очень хотелось спать: сегодня ночью Питер лежал без сна до часу или даже до двух. Но спать сейчас не стоило: от переохлаждения он бы не умер, но приятным и полезным такой сон уж точно не будет.       — Мальчик? Ты чего плачешь?       Питер обернулся на голос и увидел паренька лет пятнадцати, под левым глазом у него был фингал, а на щеках — мокрые следы от слёз.       — Я разве плачу? — спросил Питер, но тут же понял, как неубедительно это прозвучало. Он вытер мокрые глаза и постарался посмотреть на своего случайного собеседника как можно более твёрдым взглядом. — Ты кто? И зачем спрашиваешь?       Подросток с фингалом хмыкнул:       — Кто я? Не думаю, что тебе интересно слушать всю историю. Поэтому можешь пока что ограничиться тем, что меня зовут Райвис. А тебя?       — Питер.       — Приятно познакомиться. Где твои родители, Питер? Почему ты один здесь сидишь?       Питер поджал губы и попытался сдержать слёзы, но одна всё-таки потекла по щеке.       — Нет у меня родителей. Я детдомовский.       Райвис смутился, но сочувствующе кивнул и сел рядом и протянул Питеру свою куртку, глядя в землю.       — Держи. Мне она всё равно мала, еле налезает.       — А твои родители не купят тебе новую?       Райвис поднял глаза. Он не пытался сдерживать слёзы и, кажется, на самом деле плакал всё это время. Слеза упала на асфальт.       — Они мне ничего не купят. Они даже почти не кормят меня, я зарабатываю сам. Мои родители — алкоголики.       Питер снова посмотрел на нового знакомого. Фингал под глазом… Ещё минуту назад Питер думал, что это от того, что Райвис наверняка много дерётся.       — Ты не хочешь домой… так?       — Я и рад бы, но отец меня выгнал. Я выпил немного его водки. Думал, не заметит… Заметил. Сказал, домой могу не возвращаться. Впрочем, что мне там делать? Здесь хотя бы не бьют.       Они сидели и молчали минут пять. Питер кутался в куртку Райвиса, которая внезапно оказалась точно по размеру, хоть и немного рваная. А ещё в ней лежали перчатки. Тёплые. Наконец-то он сможет согреть руки.       — Знаешь, а я мечтаю о родителях, — сказал наконец Питер. — И чтобы была квартира, в которой не холодно, и чтобы меня звали на завтрак, обед и ужин живые люди, а не звонок и воспитатели с каменными лицами.       — Родители — это не всегда хорошо.       Они снова замолчали. Райвис запрокинул голову и смотрел на серое небо сквозь стеклянную крышу остановки. С неба падали крупные капли и стучали по крыше, рассыпались на брызги, стекали дорожками вниз, собирались у края и вновь разбивались — об асфальт.       Питер взглянул на часы — три дня, остальные, наверное, уже обедают. В животе предательски заурчало.       Часы каждому подарили на день рождения в девять лет, большинство ребят их выкинуло или потеряло. Питер же носил до сих пор, и очень гордился ими. Это были детские часики с изображением морских волн на циферблате и корабликами вокруг него. Питер был уверен, эти часы — самые красивые, уж точно лучше тех, что подарили его товарищам.       — А где твои… одноклассники? одногруппники? Воспитатель, в конце концов? — спросил Райвис, когда минутная стрелка переместилась на двенадцать делений вперёд.       — Они на экскурсии. Я думал о чём-то и пропустил автобус, а они уехали без меня.       — Неужели вас не считают после каждого перемещения?       — Считают. Но вряд ли кто вспомнит, что пропал именно я. Скорее воспитатель решит, что обсчитался в первый раз. Меня мало кто вообще замечает.       — Понятно.       Райвис придвинулся к Питеру поближе и обнял его. Чувство было такое странное. Питера редко кто-то обнимал раньше. По телу пошли мурашки, но уже через минуту стало уютнее и теплее, и Питер обнял Райвиса в ответ.       Они просидели так три часа. Обнимали друг друга и плакали друг другу в плечо. Обменивались редкими репликами и понимали друг друга лучше, чем кто-либо другой. Пусть даже один мечтал о родителях, а второй — чтобы их не было, эти две проблемы почему-то казались им одинаковыми. Питеру не требовалось лишних слов, чтобы понять, как живёт Райвис, Райвису не требовалось много знать о жизни в детских домах, чтобы понимать Питера.       Когда Питер обнаружил, что времени — шесть, и до приезда товарищей с экскурсии осталось всего ничего, Райвис сказал, что должен идти.       — Мне не стоит оставаться тут, Питер. Не думаю, что твой воспитатель одобрит общение с каким-то хилым пятнадцатилетним мальчишкой, да ещё и с фонарём под глазом.       Питер кивнул.       — И… Питер. Я буду приходить сюда каждый день. Обещаю. В четыре тридцать я приезжаю из школы на эту остановку. Мне всё равно не хочется идти домой. По выходным я тоже обычно предоставлен самому себе. Я буду ждать тебя тут. Каждый вечер, с половины пятого до пяти часов. Приходи ещё, хорошо?       Питер кивнул вновь.       — Мы обязательно ещё увидимся. Ладно?       Питер смотрел вслед Райвису и не заметил, как подъехал автобус, и из него потихоньку стали выходить дети в жёлтых дождевиках. Он понял, что Райвис давно пропал из его поля зрения, только когда услышал строгий голос воспитателя:       — Питер, почему ты не был на экскурсии? Ты что, всё это время просидел здесь?!       «Я обязательно приду, Райвис.»