dogs unleashed

Яблочный бурбон с едва ощутимым сладковатым запахом идёт легко – припасённый исключительно на случай хорошего настроения. Гарри почти готов начать мурлыкать себе под нос незатейливую мелодию, случайно услышанную на улице – эта прилипчивая массовая культура! – и не желает гасить экран, демонстрирующий съемку скрытой камеры. Почти самолюбование. Следить за действиями Эггзи совсем необязательно, страховать его – тем более (если мальчишка об этом узнает, страхующую руку отгрызёт по локоть), но Гарри всё равно продолжает наблюдать. Движения у Гэри выверенные, точные, изящные – самодовольство, это Гарри научил его всему этому – а на лице маска равнодушной уверенности: и когда стены вокруг живописно украшают брызги крови, а кости хрустят так, что слышно даже через самые паршивые динамики. Оставшиеся в живых наёмники Такэды в страхе жмутся к стенам, даже не пытаясь более оказывать сопротивление, и Гарри решает сделать им подарок. В честь завершения миссии – почему нет? - К ноге, - бросает он коротко, коснувшись сенсора передатчика. - Довольно, Эггзи, они усвоили урок. Гарри делает это, пожалуй, немного назло: Гэри на самом пике азарта, и отзывать его сейчас равносильно тому, чтобы если убрать руку с члена за несколько мгновений до оргазма или, например, не чихнуть, когда очень хотелось. Но Гарри поперёк горла стоит ожидание – Эггзи на миссии в Токио уже второй месяц, и с каждым днём мысли о том, что он должен быть сейчас здесь, у его ног, а вовсе не на восточных берегах, становятся всё навязчивее. Гарри вглядывается в экран и неодобрительно качает головой: Эггзи закономерно злится и не спешит выполнять приказ. Выстрел – один из трех человек хватается за пробитое колено. Гарри готов повторить команду, но Гэри останавливается, застывая на месте, ровно за мгновение до этого. По-настоящему отточенный нюх. Секундой позднее Гэри изящным и самую малость показушным движением (Гарри позволяет себе усмешку) убирает пистолет в карман пиджака. Время покинуть Токио, его ждёт традиционно дождливый, пасмурный Лондон. Его ждёт Гарри. Реактивному джету требуется два с половиной часа, чтобы добраться до берегов Туманного Альбиона. Дверь кабинета открывается по-шпионски тихо, профессионально – и Гарри встречает проницательный взгляд серых глаз. Харт не спешит подниматься со своего места, пока Гэри не подходит ближе, а тогда Гарри отгоняет привычное навязчивое желание взъерошить чужие уложенные волосы, потрепать за ухом, но, тшшш, нельзя баловать хищника лаской, это плохо влияет на его способности загонять и рвать на части добычу. Гарри ограничивается скупым: - Неплохая работа, - и склоняет голову в ожидании. - Почему ты не дал мне закончить? - тихо спрашивает Эггзи, вытаскивая из кармана пистолет и кладя его на угол стола дулом к себе, лишаясь возможности мгновенно схватить и выстрелить, – жест безоговорочного доверия. Гэри знает, что Гарри может убить его меньше чем за полминуты, это если без огнестрельного, но он всё равно, всё равно собирается кусаться – Гарри видит это в ломанной складке у губ, в нахмуренных бровях и готовых сжаться кулаках. – Я мог прикончить их и довести дело до конца, Гарри, меня бесит, что ты считаешь своё мнение единственно правильным. Гарри встаёт со своего места, подходит ближе, смотрит сухо, как будто это прописано в сценарии, и становится от Эггзи на расстоянии, чуть переходящем за рамку я-джентльмен-и-уважаю-твое-личное-пространство, но все ещё находящемся невыразимо далеко от я-твой-хозяин-и-у-тебя-вообще-не-может-быть-личного-пространства. Гарри оттягивает воротник костюма Эггзи, жёстко-хрусткий, ощущая тепло ткани от горячей кожи. Чистой, светлой кожи. - Где ошейник? - спрашивает Гарри тихо. Спокойствие нелегко сыграть, но ему это не нужно. Гэри не был на своём месте всё это время, только и всего. (Гарри не убеждает себя в этом, ему вообще не стоит думать о подобном.) Эггзи смотрит на него снизу вверх, но то, что он ниже, никогда не отнимало у него способности вести себя так, будто он рулит везде, где окажется. Взгляд-вызов, Гарри не уверен, что готов к нему. - Я его спрятал, - говорит Эггзи нарочито громко, вот только голос у него не дрожит, как если бы это был заранее провальный бунт. - Я ведь не обязан демонстрировать всем принадлежность тебе. Это всего лишь игра. Это игра на нервах. Гарри умеет двигаться быстро и бесшумно, одно неуловимое движение – падение чёртова лепестка сакуры – и он выхватывает чужой дипломат, пока Гэри только настраивается на необходимую реакцию. Голос Гарри также не сбивается и меняет своего тона ни на ноту – Гэри учился у него и этому тоже: - Это не игра, Эггзи. Гарри обожает тот момент, когда самодовольная ухмылка сходит с лица Гэри, осыпаясь треснувшей плохой маской, открывая истину – момент, не сравнимый ни с чем. Это мало похоже на нежность, на ласку – тем более, но Гарри максимально аккуратен, когда ослабляет галстук, расстегивает воротник рубашки и затягивает ошейник на шее Эггзи. Не тошнотворная забота, но необходимое внимание к деталям – вот, что это. Гарри не сжимает кожу слишком сильно, легонько ведёт пальцами под кадыком и чувствует, как едва заметно перехватывает чужое дыхание, когда Эггзи, не сопротивляясь, подаётся вперёд так знакомо. Поддаётся. Гэри поднимает руку, касается подушечками пальцев металлических шипов и смотрит Гарри в глаза. На секунду – это прежний Гэри, его Гэри, готовый на всё, покорный. Но через мгновение его чёртовы губы растягивает эта новая наглая ухмылка, которая Гарри совсем не нравится: - Тебя это заводит, верно? Эггзи нарывается, но Гарри понимает, что раскрыл себя сам, потому что действительно не контролировал эмоции и не успел привычно спрятать тёмный огонёк желания в глазах. Хорошо, возможно, там всё же было что-то от тошнотворной нежности. Это злит. Эту ухмылку хочется стереть. Гарри пристегивает поводок за карабин к ошейнику и намеренно медлит пару секунд. Настройка и серый рябящий помехами экран. Звук удара кожаного поводка по щеке слишком резок для неуверенной тишины кабинета, сразу же переходит в цвет – розовая полоса на коже, потом – в сорванный вдох. - Я, кажется, не давал команды "Голос". Гэри не дёргается, не кричит, привычный к подобному, и его вдох срывается вовсе не от боли; "кого здесь что заводит?", хочет переспросить Гарри, но такая банальная ребяческая месть не для него. Эггзи поднимает на него взгляд, серьёзный и восхищённый, как и всегда, когда Гарри становится... Гарри. Но сам Гарри чувствует какую-то неправильность, 25 кадр, сгоревший пиксель на экране – ад перфекциониста, потому что уголок губ у Эггзи дёргается, как будто несносный мальчишка всё ещё подавляет эту проклятую неуместную усмешку. Гэри прикрывает глаза, красноречиво соглашаясь молчать, всем своим видом говоря "я сделаю как ты скажешь". Гарри тянет поводок на себя и вниз, и Эггзи одним плавным движением опускается на колени, изящество в каждом жесте, до дрожи знакомое – потому что кто как не Гарри сделал из Гэри того, кем он является?.. Дрессированный пёс, прирученный, но не ручной. Эггзи хочет устанавливать свои собственные правила; для него всё это ещё игра, и Гарри это бесит, чем яснее он видит чужое легкомысленное беззаботное отношение, тем сильнее закипает под кожей клокочущая злость. Два месяца – слишком долгий срок для перерыва в обучении, Гарри корит самого себя, потому что не готов к тому, что все его усилия пойдут насмарку. - Рядом, - командует Гарри, и тянет Гэри за собой. Прогулка короткая – в один коридор, до спальни, и, кажется, им обоим совсем не по-джентльменски плевать на дорогой костюм. Гарри садится на край кровати, и Эггзи замирает у его ног, утыкается лбом в колени и дышит неровно, с присвистом. Обычно он так нетерпелив, но два месяца в Японии научили наслаждаться ожиданием, он ждал столько!.. – и лишние несколько минут только сделают всё ещё горячее. Эггзи опускается к чужим кожаным ботинкам, но это отдаёт спровоцированной истерикой, потому что его тихий голос, нарушая приказ, звучит почти ласково: - Мы больные. У Гарри на долю мгновения обрывается все внутри, но потом Гэри смотрит на него снизу вверх и покорность в его глазах мешается с принятым удивлением: "Где я повернул не туда?" - Ты нарываешься на наказание, - почти шипит Гарри, пересилив себя и наклоняясь вперед, и Эггзи улыбается с самым невинным видом – его святыня и самый большой грех: - О да, Гарри, пожалуйста, я уже устал ждать, - выдаёт он смешок и тут же скулит, исправляясь, - хозяин, - когда Гарри сжимает его пах сквозь ткань брюк. Это пытка – развязывать галстуки, расстегивать пуговицы на рубашках, снимать запонки с рукавов, когда, наконец, осознание, что ждать больше невозможно, вбивается в виски ударами ускорившегося пульса. Гэри спешит, неаккуратный и шальной, шепчет Гарригарригарри и тянется за поцелуем, но Гарри только впивается пальцами в его плечо, отстраняя, держа на расстоянии. Гэри кусает его за запястье, раздраженный, весёлый, раздосадованный, но Гарри больше не злится. Гарри учил его быть джентльменом, дрессировал как ручного пса, тренировал как Кингсмена, и при этом в Эггзи всё ещё жив уличный мальчишка. Гремучая смесь. Когда-нибудь Гарри перестанет удивляться, что она принадлежит ему целиком и полностью. Гэри готов вырезать целые города по одному взмаху его ресниц, но наедине кусает до алых следов, которые расцветут потом фиолетовыми и желтыми лепестками, и это – именно то, чем он является. Они остаются на полу, раз уж этот вечер всё равно начался неправильно, и Эггзи прогибается, а Гарри видит синяки, оставленные недавней миссией на его пояснице, почти неразличимые в сумраке, и ненавидит то, что оставил их кто-то другой. Прикосновения жадные, теперь – нетерпеливые, кожа обжигает, и выдержка ни к черту. Два месяца – никто больше, Гарри стоило бы потратить чуть больше времени на подготовку, но Эггзи захлёбывается скомканным почти неслышным «Скорее», и Гарри входит, жёстко держа его за плечо; он видит, как мышцы под кожей, кажущейся почти серебряной в лунном свете, напрягаются на мгновение, а потом расслабляются, позволяя, вспоминая. Гэри дышит быстро и часто, стирая о ковёр локти и колени, сводит лопатки, как крылья, у позвоночника, и давит готовые сорваться с сухих губ фразы – ведь команды "Голос" не было, Гарри запретил говорить. Гарри хочется стачивать зубы о каждый позвонок, до крови прокусывая светлую кожу. Хозяева не кусаются, да? Только если псы не срываются с цепи. Эггзи больно и потрясающе, навскидку – больно всё-таки немного больше, и он тянется вперёд на непослушных конечностях, пытаясь уйти от резких движений, но Гарри наклоняется ниже, скользит ладонью по его шее вниз от затылка и сжимает потом под ошейником, обманув оттянутым ожиданием жестокости. Свободная рука пристраивается на талии над тазовой косточкой, держит крепко. Эггзи готов умолять, но он только упрямо сжимает губы. У него дрожат руки, ещё чуть-чуть – он склонится и будет царапать щеку о жёсткий ворс ковра, чтобы только сжать собственный напряжённый член, – Гарри видит, Гарри не разрешает, Гарри держит крепче, крепче сжимает ладонь на его шее, и тогда Гэри опирается на одну руку, снова наглый, идущий против, но теперь – абсолютно беспомощный – и сипло стонет, сомкнув всё-таки пальцы вокруг собственной возбуждённой плоти. Стонет коротко и сразу же душит стон в горле, потому что приказ был – молчать, а он знает, как Гарри умеет наказывать по-настоящему, каким жестоким он может быть, когда лишает себя. Чем, как не намеренным истязанием было то, что они не виделись два месяца? Два чёртовых месяца без прикосновений, за почти десять тысяч километров, с постоянно неудовлетворёнными желаниями: в Лондоне – подчинять, в Токио – подчиняться. Гарри профессиональным жестом пережимает сонные артерии, не сбиваясь с ритма, надавливает пальцами, сбивая заполошный пульс, давит так, пока у Эггзи не начинают мелькать белые круги под зажмуренными веками, и он не вздрагивает крупно, судорожно вдохнув. У Гарри сносит от этого все тормоза, забываются на краткий момент все кодексы, правила, шаблоны поведения (кажется, что сердце останавливается на миг, а потом с размаху врезает по грудной клетке изнутри, как разорвавшаяся бомба), он замедляет движения, склоняется ниже, прижимаясь грудью к влажной спине, и ласково приказывает: - Голос, - отпуская шею Эггзи в следующую секунду. И этот стон – о все боги – этот стон. Он стоит всего – ожидания, Японии, вырезанных городов, непослушания и непокорности. Пока Гэри стонет так, Гарри может утверждать, что он, Гарри Харт, глава британского отдела мафиозной организации Кингсмен, давно переставший считать трупы на своей совести и привыкший к тому, что его руки по локоть в крови, – ещё жив. И да, Эггзи нужен ему для этого. Нужен сильнее, чем самому Эггзи нужен в этот момент кислород. Возвращение к реальности. - Гарри, можно? - шепчет он сбивчиво, просит, отдаётся, умоляет без слов. Гарри сжимает свою руку поверх его и режет тишину тихим: "Можно, Эггзи". Его благодарность слышится задержанным выдохом и ощущается мягкой податливостью тела (и можно забыть, что в другой момент это самое тело может стать самым смертоносным оружием). Гэри громкий, а Гарри снова контролирует себя, выдаёт свистящий выдох меж сжатых зубов, сжимает пальцы крепче, отражая зверя, кусачего и рычащего – "моё, моё, моё". Зверь удовлетворён, получив долгожданную добычу, тягучее ожидание в прошлом, схлынувшее напряжение оседает вздохами на всех поверхностях. Гэри тяжело опускается на пол, раскидывая руки в стороны. Гарри садится на кровать. Несколько минут тишины, желательно, чтобы в голове тоже было кристально пусто – всё, чего сейчас хочется. - Кстати насчёт тех уродов в Токио... - начинает вдруг Эггзи, и теперь его улыбка – это снова его улыбка, без этой новой примеси наглого самодовольства. Хорошо, дрессировка не проходит даром, один урок, чтобы напомнить – и Эггзи здесь, у его ног. Привычно и так… правильно. - Завтра, - обрывает его Гарри и опускает руку, натягивая поводок. - Иди ко мне. Гэри с готовностью забирается на кровать, устраивается рядом и замолкает ещё на несколько минут. А потом вдруг поднимает голову и перекидывает руку через грудь Харта, нависая над ним. - Гарри? - спрашивает он почти весело. - Да? - Гав. Самый опасный пёс не может обойтись без хозяйской ласки; Гэри тянется за поцелуем, Гарри покорно целует его в ответ. …если уроды из Японии не перестанут быть им помехой на восточном побережье, Гарри стоит только сказать "Фас", чтобы они захлебнулись собственной кровью, но всё это будет – после.