Стабильно плохо: без изменений

      Луффи знает много слов, что смогли бы описать её состояние; все они запомненные сплошь с самого детства отдаются болью где-то, кажется, в самом черепе. «Только бы не разломлен», — думается ей с какой-то неловкостью, с которой она могла произнести: «Ой, простите». Луффи привычно извиняться, только вот делает она это без капли сожалений, чаще всего с набитым ртом.       Она думает, что болит сильнее даже чем при стычке на Триллер Барке. Вот только после блаженного забытья было так хорошо и легко, а здесь никакого и намека на такой же исход. Боль пронизывает каждую частичку тела и ей кажется, она слышит их вой. Ей, кажется, сейчас она сама завоет в голос. Луффи больно и страшно. Вот только она совсем не помнит почему. Тьма обволакивает отнюдь не мягко, скорее как-то колюще. Будто бы одеяние тьмы — это множество мельчайших иголочек готовых впиться в тело. Луффи бы воскликнула «как здорово!», но боль ставит свои правила и она скорее заплачет, чем порадуется. Вот только привычка детства берет вверх, и она крупно вздрагивает, не роняя ни единого звука.       Эйс ведь не любит плакс…       Это рождает отклик. Где-то в самой глубине сознания что-то отзывается на имя брата и рвется вперед. Но что-то держит, растягивается как сама Луффи, и не отпускает. Ей бы нахмурится, непонятливо свести брови, и чуть сбить шляпу назад, для лучшего обзора. Вот только тело не ощущается иначе чем комком боли и оголенных нервов. И есть ли сейчас эта шляпа на ней?..       Волнение находит свою волну и колышет ровную, как поверхность пруда, гладь сознания. Эта шляпа её обещание Шанксу, она не может её потерять! Луффи хочет вырваться из оков этого непонятного места — темного, где она только и делает, что ощущает себя, ничего при этом не видя. Но это «ничего» не поддается. Будто бы она вовсе стала бестелесной, и нет у нее силы совершить что-либо. Глупость какая-то. Можно всё, если постараться. Луффи раздумывает над выходом и снова тянет ниточку, порожденную именем брата. Ей кажется, что какое-то воспоминание о нем это ключ, что поможет покинуть это место.       Эйс. Брат — это огонек. Теплый и родной, известный вдоль и поперек с детства. Изученный путем проб и ошибок; непонимания и врожденного упрямства. Луффи искала к нему подход, и через время, долгое, ничего не делается великого в мире за секунды, пламя которое могло сжечь её дотла, превратилось в огонек, колыхающийся рядом. Не чтобы опалить, а чтобы поглотить любого покусившегося на неё. Эйс — это забота в купе с поучительным пинком.       Луффи весело от воспоминаний о детстве, но от этого внутри не тянет менее болезненно. Начинает ныть как-то по-особенному, протяжно, словно бы старая рана, что напомнит о себе и через года. Странно, нет у неё таких ран.       Или есть?       Раны и Эйс. Что-то от чего веет прошлым. Почему же дыхание будущего опаляет её такими ассоциациями? Или это настоящее? Голова болит чуточку сильнее. Лишь бы череп не треснул. Луффи смешно и она вспоминает Брука. Вот бы кто точно оценил шутку в подобном роде! Но тоска крадется рядом с этими мыслями, и посередине смеха ей бы точно захотелось плакать! Почему-то кажется сейчас не время для веселья. Луффи думает об этом и ей хочется давиться рыданиями.       «Живи». Вспоминает последнюю перед этим местом мысль. Оно отдает чем-то горьким и соленым. Вспоминается криком и дрожью тела, и огнем, не хорошо знакомым огоньком, а каким-то разъедающим. Паленая плоть?.. Чья?       «Только живи!.. Эйс!» И объяснение боли и слез, страха и тоски погребает под собой мысли, до этого ленивые и перескакивающие от одной темы к другой. Луффи последним помнит огонь и падающее тело, и никакой конкретики при этом. Луффи, не знает, жив ли брат и жива ли она сама. Но навязчивое «живи» поселяется внутри, срывается с губ и превращается с обычного слова едва ли не в молитву жестокому божеству. Луффи не верит в бога, одного такого она уже спустила на землю, но в ужасно-пугающей ситуации только молитва рвется наружу. Всё что угодно и вера, и собственная жизнь, лишь бы жив, лишь бы цел!       И в темноте зажигается огонек, как путь наружу. Но Луффи не разбирает его; больно до тихих всхлипов и впервые это ощущение оглушает её настолько, что зрение теряет свою резкость. Огонек расплывается в темноте красным пятном и это настолько внезапно страшно, — а изнутри продолжает рвать живые ткани, — что Луффи впервые, за время пребывания здесь, кричит, так надрывая горло, что уверена: её слышно и там.       Она теряется в этом, не имея возможности мыслить четко, до того, как понимает, где это «там».

***

      Писк у приборов на самом-то деле незаметный. Эйс понимает это, когда уйдя глубоко в свои мысли, перестает что-либо слышать, и это понимание бьет по нему сильно, вводя в ужас. Размеренный писк, всё равно, что биение сердца сестры — показатель того, что она жива. Поэтому он не может сильно на чем-то сосредоточиться: звуки исчезают и это пугает неожиданно так сильно, что он почти отдается панике, желанию припасть к перебинтованной груди, чтобы услышать чужое сердце. Он забывает, что приборы показывают это едва ли не точнее.       Впервые ему, повзрослевшему и кое-что понявшему, нестерпимо ожидание. Словно он снова тот мальчишка десяти лет, желающей поскорее уйти в море, не видя прежнего окружения. Вот только сейчас уже не хочется уходить — время другое и люди, — а ещё уйти просто нельзя, потому что перед ним его сестра — сплошь израненная, с телом скрытым не за одним слоем бинтов, с обожженными кончиками волос, резко посеревшая и так и не пришедшая в себя. Рискнувшая собой, чтобы спасти его. Дорисковались уже родственнички; увязли в собственной заботе друг о друге, но всё также не приняли её по отношению к себе, за что, возможно, и поплатились.       Уход с Маринфорда помнится Эйсу размыто.       Всё такое после слов Акаину об отце. Только обрывки, более резкие, чем остальные смазанные воспоминания, дают шанс собрать происходящее по кусочкам и связать их вместе. Короткая стычка и огонь помнится, чужой подлый рывок не в его сторону — тоже, а дальше сложнее. Будто бы связь прервалась мгновенно, да еще и свет потушили для шутки. Эйсу, кажется, что его вырубили. Поэтому следующее воспоминание отдает неконтролируемым волнением и так и не вырвавшимся криком. Что с Луффи? Успел ли он? Кажется, да — бледное перепуганное лицо вспомнить не так сложно — а вроде и нет, он же жив.       Он не знает, чья заслуга и чьи манипуляции, но факт оставался таковым: он жив, относительно цел, ничего серьезного, по сравнению с иными прямо полностью здоров. С Луффи было сложнее.       Хирург Смерти — на чьем судне они и оказались — утверждал, что это из-за ранений нанесенных чуть ранее и не до конца заживших. Из-за их ужасающегося скопища на теле юной Мугивары. Из-за того, что на не зажившие старые, легли не менее опасные новые раны. Что жива она по большему счету благодаря неизвестному чуду, в тесных кругах названным «врожденным упрямством». Но не это было самым страшным, страшнее были последовавшие последними слова врача:       — Я сделал всё что мог, остальное зависит от неё самой.       И ему бы успокоиться — это же Луффи, упрямая младшая сестренка, добивавшаяся его признания три месяца в детстве! Вышедшая в море в семнадцать и собравшая замечательную команду, стремящаяся к цели и не знавшая страдания неуверенности. Уж кто-то, а она точно выкарабкается! Вот только Эйсу всё равно тревожно. Что-то не так. Словно бы огонек, дернувшийся от резкого порыва воздуха, не потухнувший, но почувствовавший неладное. Интуиция во всё горло вопит о подвохе, но Эйс даже не представляет о каком. С какой стороны ждать ненастья?       Оно, конечно же, приходит с неожиданной.       Эйс успевает лишь мельком пересечься с Джимбеем. Это где-то между его собственным пробуждением и уже знанием о состоянии сестры. Это прямо перед тем временем, как он засядет около неё, не выходя. Это перед временем тревог и страхов, что за долгое время уверенности, впервые снова окутают Огненного Кулака.       Бывший шичибукай останавливает его, перехватывает до того, как он скроется в недрах судна, и выглядит обеспокоенным. Потревоженным чем-то. Эйс вовсе не дурак, чтобы не связать это с состоянием Луффи. Ответа он требует нетерпеливо и сам же раскаивается в этом, но не может иначе: Луффи где-то там и ему точно нужно быть рядом. А Джимбей понимает, даже тень обиды не мелькает в нем, он, не теряя времени, сообщает о своем подозрении и, кажется при этом, на удивление как для такого большого человека, невообразимо сжимается. Словно плечи, ссутуленные его, вот-вот соприкоснутся.       Он говорит: «Она, возможно, считает, что ты умер», — а у Эйса всё сжимается внутри. Будто бы он вновь перевоплотился в огонь, а на него вылили воду, много, и всё ещё льют не прекращая.       От этого коридоры субмарины ещё больше стесняются, свет в ней приглушается ещё сильнее и, кажется, каждый в этом в месте сразу же понимает, чем это чревато. Монки Ди Луффи — несгибаемая под налетами жизни девчонка, напролом идущая к цели, как она поступит, считая, что её брат мертв? Насколько сильно это врежется в неё — делая срез, трещину или ломая напополам, как деревянную палку, где по месту слома останутся острые, неровные края? И будет ли воля у такой Луффи достаточно сильной, чтобы прийти в себя?       Никто не знает — это ли предел их страхов?       Ло не выгоняет его из палаты, пусть и косится неодобрительно. Но какое дело Эйсу до его одобрения или настроения сейчас? Он едва ли отмечает его присутствие в комнате, не говоря уже о том, чтобы читать эмоции по выражению лица или движениям. Пока не представляет опасности, пусть живет спокойно. Эйсу не нравится внезапная помощь без всяких под собой оснований, но пока это помогает Луффи пускай, он потерпит, и неудобства и сдержит собственное чувство настороженности, въевшееся под подкорку мозга и отчаянно зудящее.       Вечно шумная сестрица такая внезапно побелевшая и затихшая — пугает. Эйсу бы хотелось, чтобы на лице её вновь расцвела широкая согревающая сердце улыбка, вот только губы у неё покрыты кровавой заживающей корочкой — сколько раз эти губы были разбиты и безжалостно ей же самой искусаны? — а глаза закрыты. Без сознания, в коме — что за приговор?       Эйс сжимает кулаки, чтобы не пойти творить глупости. Хочется кричать. Или самовоспламениться. Но чужая лодка и чужие правила; Эйс вовсе не хочет спалить именно это место к черту, а с ним и надежду на то, что Луффи очнется. Всё же он не врач, сам ничего не сделает. Он дышит размеренно. Ничего нельзя поджигать. Только свечи, и то, если Ло они будут нужны. И если он сам будет уверен, что не сорвется.        Он подается вперед, лбом упираясь в постель около тонкой руки сестры — сгибаться так сидя на стуле неудобно, но это волнует его в последнюю очередь — и осторожно сжимает удивительно маленькую ладошку. И сколько пиратов получив удар этой хрупкой ручкой, были сражены? Но не глядя на это, Эйс пытается не переборщить с вложенной силой. Едва сжимает пальцы на ладони и в ткань простыни говорит — не так тихо, чтобы его точно услышали, он говорит, она может услышать:       — Я живой, дуреха, возвращайся.       Эйс слегка поворачивает голову, чтобы так вот снизу вверх, смотреть на лицо Луффи. Но веки её не дрожат и не открываются, вне всяких надежд на это. Он только тяжело выдыхает и сам закрывает глаза. Время в ожидании тянется бесконечно долго.

***

      В странном месте, у которого одно возможное название «тьма», ничего не меняется. Луффи лишь изредка в полной мере ощущает своё тело и это не всегда хорошо. От боли, что получается испытать она кричит. Она уверена, что это слышно где-то, теперь она и вовсе не понимает, где это может быть и где она сама. После забытья мысли путаются сильнее. Только огонек дрожит рядом. Возле него тепло и он почти никогда не отстраняется: маячит очень близко и сверкает так, что в пору подумать, что это начало празднования. Только какого?..       Иногда Луффи чувствует власть над телом и не испытывает боли — это приятные моменты, когда тепло проникает в каждую её частичку, начиная почему-то от ладони. Будто бы кто-то держит её. Луффи хочется сжать в ответ, но пальцы не слушаются. Это вызывает раздражение: о какой власти над телом идет речь, если она пошевелиться не может? А ещё хочется узнать, кто же рядом. Но Луффи не может, потому что понятия не имеет, как открыть глаза; а разве они закрыты, если она видит огонек в этом месте? Такое противоречие сбивает. Здравые мысли тоже проскальзывают, но теряются после забытья или выталкиваются бреднями.       Бывает, огонек зовет её за собой. Луффи интересно смотреть за ним. Он дергается и плывет в темноте, схожий с мистическими проделками, от которых Усопп и Нами уже давно бы закричали в голос, прося уйти с опасного места. Луффи нравится вспоминать накам. Но она не понимает, почему должна отсюда уйти. Не понимает саму себя за это желание, не знает, зачем это делать, и не осознает, зачем огонек так упорно хочет, чтобы она шла за ним. В этом месте творятся временами чудеса, а это ведь весело!       Мысли снова теряют свой ход, вяло путаются, сплетаясь в один клубок. Дышать неожиданно сухо. Воздух будто бы раскален. Луффи прерывисто выдыхает и осознает, как ей жарко. Такое тоже бывает. Уже было. Наверное. Она плохо помнит.       Но она также знает, что когда прохладная ладонь ложится на лоб, ей легче.

***

      Луффи кричит всё реже. Ло говорит, что это хорошо, значит, боли проходят и лечение идет своим ходом. Эйс бы согласился и покивал бы счастливо, вот только сестра в себя так и не приходит.       Когда кричит, мечется по постели, грозясь повыдергивать все трубки, присоединенные к себе, и перевернуть при этом всю технику. Тогда держать приходится крепко, но всё ещё бережно, тщательно глядя, что сжимаешь. Некоторые раны заживать будут дольше. Эйс пытается не отходить: никогда не знаешь, когда будет следующий приступ. Взгляд Ло с каждым днем всё дольше задерживается на нем, но Эйс игнорирует его так упорно, что парню ничего не остается как сдаться. Теперь-то Эйса никак не проймешь, ничем; теперь вряд ли так просто выведешь из себя, — если это не касается Луффи, — не то, что тогда.       Иногда Эйс задумывается, что всё могло быть иначе.       Они бы могли просто сбежать, без всяких новых травм. Луффи бы медицинская помощь требовалась бы всё равно, но она бы была в себе. Не впала бы в это состояние, которое, кажется, мешает ей бороться за жизнь. Была бы всё такой же шумной, обсуждающей произошедшее, порывающейся поскорее покинуть постель и нарушить раньше срока постельный режим. Она бы упрямо шла к поправлению. Попутно бурча, какие все вокруг злые, раз не дают ей встать. Эйс бы предпочел, чтобы она дулась на него, чем лежала вот так: молча, не потому что обижается, а потому что не может иначе.       Луффи не приходит в себя несколько дней и это пугает Эйса.       Ещё у Луффи бывает поднимается температура. В моменты, когда у неё жар, она беспокойно хмурится — и даже такое простое действие, заставляющее дрогнуть неподвижную маску лица, заставляет Эйса ждать, что скоро она откроет глаза, — но почти не ворочается. В полный противовес состоянию, когда действие обезболивающего проходит. Тогда Ло отвлекается от своих дел, и нависает над Луффи, трогает её лоб, что-то отмечая для себя, и если нужно, дает новые лекарства. При подобном Эйс рьяно отвергает пугающее сходство Хирурга Смерти с коршуном, что дожидается смерти добычи. Он, конечно, не лучший человек — Эйс наслышан о многих сверхновых — но и просто так бы спасать его сестру не стал, тем более для того, чтобы сразу же и убить её.       Много лишних действий получается. А чтобы увидеть её смерть так и вовсе, было достаточно не появляться в Маринфорде.       Трафальгар Ло преследует свои никому неясные, цели и Эйс не понимает его. Частично доверяет жизнь сестры, но не расслабляется. Напряженно относится к каждому жесту, когда находит время наблюдать за ним. И готовится к рывку — больше даже неосознанно, почти в животном инстинкте защитить — когда он слишком близко к Луффи. Не выгодно, без мотива, но мало ли, что может произойти в море, среди пиратов!       Ло отвечает ему не менее тяжелым взглядом. Однако ничего более не предпринимает: обычно возится возле Луффи, просматривает что-то и оставляет заметки, и играет с Эйсом в своеобразные гляделки — не больше и не меньше этого. Ожидание становится привычным, напряжение въедается внутрь. Наблюдается некоторая стабильность.       Лучше не становится.

***

      Пациенты Ло достаются не лучшие.       Порыв прийти и спасти Мугивару Луффи настолько необъяснимый даже для самого себя, что придумать причины для других неожиданно сложно. Поэтому Ло говорит правду. Причин нет, но любой желающий может получить выдуманную прямо на месте, если от этого, конечно, кому-то станет легче. Никто после этого не спрашивает, только временами взгляд жжет спину, стоит отвернуться от бессознательной девчонки.       Они не родные — весь мир теперь знает, кто же отцы бесшабашной парочки, что звали друг друга родственниками. Но от того, что в их жилах ни капли родственной крови ситуация не меняется, да и если откровенно, правду сами они знали, поэтому линия поведения была выработана давно — и Портгас Ди Эйс сидит у кровати сестры, не отходя. Ло не думал, что в купе с Мугиварой получит ещё и её брата. Он был из тех, кто в хороший исход событий верил мало, был готов принять девушку, что за один день потеряла невообразимо много. А получил пациентку, жизнь которой в большей степени зависит от неё самой, но в которой — не смотря на просто поразительно хороший исход событий — нет воли к жизни.       Вначале он не поверил. Образ Мугивары после встречи на Саободи всё ещё был свеж в голове, а особенно — поразительная воля. Не только к жизни, но и к цели, вершине. Это не производило неизгладимого впечатления — громкими словами бросались многие, позже исчезающие — но заставляло запомнить. Хотя бы на некоторое время. А теперь — того самого времени прошло очень мало — перед ним уже совершенно не видимый ранее человек.       Раны заживали своими темпами, привычными для человека, но вот общее состояние совершенно не менялось. В себя Мугивара так и не пришла; казалось, из-за этого из общей картины нерадостной обстановки субмарины выцветает и её брат. А ранее, одинаково яркие, они непривычно выглядели бы в ней. Выделялись и горели, освещая собой серость; теперь же они сами становились её частью.       По вечерам, когда загорались свечи — Ло зажигал их в ручную, не рискуя просить Портгаса — тот что-то тихо шептал сестре — горячо, беспрерывно, как историю у костра, в конце насыщенного дня. И как безумец бросал взгляды на её веки: откроются ли глаза на этот раз, придет ли в себя? Но с каждым днем он всё менее активно делал это, только устало, уронив голову на постель, подолгу рассматривал лицо сестры. Но говорить не прекращал: Трафальгар как-то обронил, что она может услышать. Сам мимолетом, то ли вычитал, то ли услышал. И Портгас говорил, так много как мог, и как позволяло самообладание, прежде чем он, задыхающийся от слез, не замолкал. Ло ничего не стоило избегать таких моментов или делать вид, что и вовсе подобного не видел. У каждого свои слабости. И насмехаться над чужими было не в стиле Хирурга Смерти.       Особенно когда эта самая слабость лежит перед ними, являясь его пациенткой. Когда это Мугивара Луффи, состояние которой идеально ровное, не меняющееся, и не знаешь: через минуту оно станет хуже или лучше и чего вообще теперь ожидать. Потому что теперь всё зависит от самой девчонки, и теперь состояние такое же непредсказуемое как она.       Отвратительно стабильное, не меняющееся оно не подходит ей. Вот только сама Мугивара, кажется, не особо желает жить, потому что борьбы не видно. Потому что тишь да гладь, только напряжение держится начальное. Потому что внезапная неприязнь из ничего у них с Огненным Кулаком взаимная.       Ло не хотелось бы, чтобы Мугивара умерла просто так, не приходя в себя, как его пациентка. Ему бы хотелось ещё видеть, как она переворачивает мир с ног на голову и как непредсказуемость её расцветает в полную силу. Вот только от Ло больше ничего не зависит. Жизнь Луффи переданная из рук в руки вновь оказывается у неё. И только ей делать выбор и выгрызать себе место в ней.       Ло измученно оглядывает освещенную лишь свечами комнату и её обитателей. Портгас Ди снова уснул сморенный ожиданиями, а Мугивара без изменений, так и не пришедшая в себя. Свечи дрожат, когда он проходит рядом, и тени пляшут на стенах; он не накидывает на Эйса покрывала: его удобство не забота Ло, только проверяет состояние Мугивары. Тихий ровный пульс, температуру и мельком осматривает раны, чтобы хоть предположить, что готовит ночь.       Неровно стриженные, короткие волосы Мугивары спутанные и влажные, Ло чувствует это, когда отбрасывает их со лба. Ладонь чуть дольше положенного задерживается на коже.       — Очнись уже, Мугивара-я. Нам всем тоже нужен отдых.       Потому что урывками спит не только Портгас Ди Эйс.

***

      Луффи так долго наблюдает за огоньком, что желание схватить его нарастает снежным комом без шанса остановиться. Она хватает его голыми руками и не отдергивает их поспешно, потому что он не жжет ладони, а только ласково согревает. И освещает это ничего странного мира. Он щекочет кожу и Луффи коротко хохочет. Играется. Перебрасывает с ладони в ладонь, подкидывает и отпускает, чтобы снова поймать.       Она впервые задумывается о его назначении.       Изучает пристально за насмешливым прищуром глаз; ощупывает, осторожно, будто он и правда может причинить вред. Однако он не опаляет её жаром, не трогает уродливыми алыми метками, сжигая, кожу. Перекатывается мягко, словно шарик мохнатый, а не огонек. Не трогает тела. Но затрагивает что-то внутри. Какая-то струна натягивается, почему-то в голове. Словно давление резко упало — или поднялось? — и от этого сдавливает голову. Луффи вспоминает, от чего вначале было больно и почему хотелось найти выход.       Потому что она вспоминала Эйса. Потому что в реальности — да, точно, то самое место это реальность — что-то произошло и Луффи это не по нраву. Она усиленно начинает думать, вытаскивая последние воспоминания наружу и сопит даже от натуги. Голову пронзает тупая тянущая боль. Но это не останавливает, как всегда, напролом и вперед. И вспоминается пожарище Маринфорда, свистящие выстрелы пушек и что-то уже совсем страшное: её пытаются заслонить от удара — того, что предназначается ей! И ни кто-то, а знакомый, родной, бесконечно дорогой брат — Эйс.       Луффи дурно. Выть хочется по-звериному, но она молчит, поджимая тонкие губы: не помнит окончания произошедшего, запаха и ощущения крови. Не верит, если по-честному, до последнего и полностью подтвержденного.       Огонек дрожит и отдаляется. Луффи непроизвольно делает шаг за ним. Вокруг сразу как-то светлее становится; она думает, что это явно правильный путь. И пытается догнать, вновь ухватить и пойти как за стрелкой компаса, в котором откровенно никогда не разбиралась. Но вязкое темно ничто, цепко хватает за лодыжки, путается в волосах и пытается затмить огонек. Луффи протестующе восклицает — тьма не слушает. И Луффи вгрызается в неё, как в любимое мясо, рвет как кожу и сухожилия и понимает: так просто не выбраться.       Не к месту понимается, что это борьба за свою жизнь. Луффи рвется за огоньком.

***

      Стабильно плохо перерастает в резкие колеблющиеся изменения, настолько под стать Мугиваре, что ничего не предвещало беды. Спокойное сонное утро, плавно переползало в обед; жизнь на корабле уже шла своим ходом, потому что вставать почти с рассветом было нормой. Они скоро должны были добраться до острова амазонок, к которому их лично сопровождала императрица. Она рьяно настаивала, что именно её владения должны стать убежищем: там искать не станут. Ло не было до этого дела, но и увязнуть в неприятностях, подставившись женщине, что была шичибукаем, не хотелось. Гарантией спокойствия и мира — временного, ведь им не на всегда разрешили остаться у берегов острова — снова была Мугивара. Боа Хэнкок питала к ней теплые чувства, об истоках которых Ло нечего не хотел знать.       Не убьют, не схватят, не сдадут — прекрасно. Этого вполне достаточно, чтобы пришвартоваться у острова. Однако последнее слова Трафальгар, однако, поставил за Эйсом. Луффи, в конце концов, ему сестра, а не хирургу.       Но Портгасу до этого тоже не было особо дела. Он пересекся с императрицей — после чего они буквально впились друг в друга взглядами — и после краткого разговора просто согласился, вернее даже показал, что препятствовать не станет. Хэнкок обещала, чтобы не произошло, Луффи защиту. Никому более, только одной девчонке и парню было достаточно. Ло понимал это, как бы не хотел обратного. Жизнь сестры Портгас Ди ставил выше своей.       И в это утро, когда до берегов Амазонии оставалось совсем немного, пару часов ходу, Мугивара решила начать борьбу.       Всё началось так невинно, что Ло хотелось засмеяться. Но времени для истерик не было — Мугивара не давала времени для отступлений и слез — вместе с ней приходилось начинать новый этап лечения. Не дать пациенту навредить себе самому.       Ло не предчувствовал беды. Заливал в себя очередную порцию кофе, и собирался засесть — раз не было ничего другого — за справочники, и когда уже смирился с неотвратимостью будущих занятий, произошло оно — изменение. Он тогда заворачивал обратно в палату, занятую ребятами, думал о чем-то, поэтому с мысли сбился резко, как при падении. Споткнулся о чересчур — невозможно! — широкую улыбку Портгас Ди и его неверяще-радостный взгляд, направленный на сестру. Ло даже сам удивленно посмотрел на неё, ожидая увидеть распахнутые темные глаза и привычную глупую улыбку. Посмотрел, но не увидел. Лицо Монки Ди было всё таким же неподвижным. А она сама без сознания.       Ло удивился. Перевел взгляд на Портгаса и понял: не показалось. Тогда подумал над тем, что может происходить, вспомнил, где оставил успокоительное и снотворное, оценил силу, и осознал, что как-то, но с этим парнем справиться сможет. Хотя ему только и не хватало помешавшегося и обезумившего брата Мугивары.       Он осторожно двинулся в комнату, приближаясь к койке Мугивары. Готовый среагировать в доли секунды, если нужно.       — Что такое? — поинтересовался, и замер, ожидая ответа, что подтвердит догадки.       И получил его, но совсем не тот, что ожидал. Оказалось, Мугивара Луффи пошевелила рукой — хоть какой-то признак движения за долгое время и уже это было готово дать надежду. Но Ло не обольщался. Ничего простого с этой девчонкой быть не могло, насторожился, и как выяснилось позже не зря.       Бредить Мугивара начала на полчаса позднее.       Температура повышалась, как и активность бессознательной. Она металась, отбивалась, пыталась за что-то хвататься и бормотала — много и неразборчиво. Затихая на время, достаточно короткое, сама и надолго под действием лекарств. Когда удалось в очередной раз её успокоить, Ло устало облокотился о стол. Мугивара выматывала его даже в бессознательности за нереально короткие сроки. Не хватало нормального отдыха. Ло шумно выдохнул и, убедившись, что всё спокойно — на время — вышел из комнаты. Они прибыли к берегам острова амазонок.

***

      На время, которое требовалось для того, чтобы Мугивара пришла в себя, и для наблюдения за её здоровьем, команде Ло разрешили остаться на острове, но только на берегу около лодки. Поползновения вглубь острова могли посчитаться за действия с плохими намерениями, что не судило ничего хорошего.       Ло осматривал взбудораженную местом прибытия команду, и подумал, что они могли бы быть потише. Интересно было взглянуть на знаменитый остров женщин, да, но это не означало, что стоит утратить последние крохи разумного поведения. Ло ничего им не сказал — в крайнем случае, мозгов не соваться дальше в джунгли им должно было хватить — и снова скрылся в прохладных помещениях корабля. Всего несколько людей не сошли на землю. Мугивара, которую переносить Ло не позволил бы даже под страхом смерти от императрицы — не просто так он убил над ней ни один час, чтобы позволить так просто угробить свои труды. Её брат, слегка повеселевший, но, однако не покидающий своего импровизированного поста. Сам Ло покидал корабль, но на так недолго, что казалось, он тоже не сходил. В конце концов, остров был просто ещё одним куском суши, которых немало, а жизнь его пациентки была, как и сотни иных, уникальной, поэтому готовясь к новым выбросам судьбы, Ло дежурил неподалеку, зарываясь в книги. С Портгасом Ди они едва ли перебрасывались парой фраз.       Выпроваживать незваных гостей приходилось часто. Мугивара запала в душу всем женщинам острова и если с обычными воительницами Ло справлялся легко — нельзя, значит нельзя, — то Боа Хэнкок запретов не принимала. Великая шичибукай шипела угрозы, ругалась, успевая огрызаться не только на него, но и на некую старушку и только в камень его превратить не пыталась. Здоровье Мугивары значило для неё намного больше собственных прихотей.       Так и препирались день ото дня с разной периодичностью побед. Когда Ло выпроваживал её ни с чем, когда она проскальзывала мимо, и затихала в палате. Между ней и Портгас Ди напряжение повисло с первых дней.       Адекватнее всех был Джимбей. Спокойный и уравновешенный даже после всех событий, он тихо переживал насчет состояния девушки и ничем не мешал Ло. Это было оазисом среди пустыни. Он интересовался её состоянием, предельно вежливо обращаясь к парню, и не тревожил, если тот был занят. А у Ло почти не было никаких дел: Мугивара бушевала не так часто, непрочитанных материалов было катастрофически мало, а препираться с императрицей вечно они не могли. Поэтому дни напоминающие рутину потекли как засахаренный сироп: слишком медленно, чтобы проноситься перед глазами незаметно.       Они были у берегов острова третий невыносимый день, Ло казалось, что не выдерживает он один.       Но когда начинало казаться, он присматривался к окружению. К тому, как во время перебранок дрожат руки невозмутимой Хэнкок; тревожные взгляды которой, то и дело достигали его корабля. Как снова блекнет улыбка Портгаса Ди, когда больше изменений не последовало. Как всё чаще Джимбей засиживается у берега, рядом с ним самим и молчит, потому, что даже если спросит ответ один: «Без изменений». Всё окружение словно бы окутывалось отчаянной дымкой, словно безысходность вступила в свои права, и выхода для Мугивары не было. Ло это всё раздражало.       Он умел ждать, если это было нужно. Он не тешил себя глупыми надеждами, но вполне умел верить. И тем более не упускал очевидного: Ло умел видеть. Поэтому когда казалось, удушающая атмосфера сомкнулась на нем, терпеть не было сил.       Его сон, и без того поверхностный, утро добрым не сделал. Раздраженный с раненного времени он, стоило только Портгасу Ди раскрыть глаза, выпроводил его из палаты и напрочь закрыл путь обратно на корабль. Видеть его кислое лицо каждый день не было чем-то из разряда приятного. И тогда оставшись один — Мугивару можно было не считать, она всё ещё не пришла в себя — он просто спокойно засел в комнате, наслаждаясь тишиной. Своеобразным одиночеством. Он не собирался никого пускать сюда, пока они не придут в себя. Если Мугивара просто не открывала глаза, будто бы спала, то они, находясь в бодрствующем состоянии, напоминали мертвецов. Ло предпочитал работать с живыми людьми. А не их подобиями.       Конечно, он не ждал от Эйса смирения и мгновенного принятия, новых правил игры. Конечно, он предвидел крики и ругань, без этого бы умения он долго в море не продержался. Ты должен уметь логически мыслить, если хочешь прожить дольше дня, особенно на Гранд Лайн. Поэтому Ло кратко высказал ему своё мнение и сказал, что Джимбей всегда на берегу.       У парня не было выбора, кроме как смириться. Трафальгар был врачом и спорить с ним, когда он наблюдал за его сестрой, было… глупо и недальновидно? Вскоре всё утихомирилось. Приборы также мерно отбивали показатели, Ло не вчитывался в строки перед собой, больше отдаваясь размышлениям, смысл не ловился. Если брать ситуацию и состоянии Мугивары в целом, она должна бы была прийти в себя уже как пару дней назад. Однако бессознательное состоянии продлевалось и уже звалось комой; защитная реакция организма? Бывший шичибукай как-то предположил, что Мугивара может считать брата погибшим; как и почему, они тоже могли предполагать долго, важнее было узнать, как доказать фактически спящему человеку обратное.       В который раз казалось, что разговоры и, правда, могут помочь. Вот только Эйс разговаривал с ней; прогресс по сравнению с первым днем был, но не было толчка, чтобы круто изменить ситуацию. Императрица, оставаясь с ней наедине, тоже что-то шептала. Джимбей заходил реже и ограничивался пока короткими фразами. Даже Ло, поддавшись общей вере, что-то говорил Мугиваре. Все они делали это так, будто она может услышать. Наверное, их вера в это играла не последнюю роль во всем.       На корабле, в отличие приветливого зеленеющего острова, было прохладно. Ло привык к такой температуре и сносно переносил её, даже скорее не замечая; Эйс пробывший здесь столько времени холода не боялся, являясь логией огня; а вот, что обо всем думала Мугивара понять было нельзя. Ло просто поправил одеяло, успевшее сползти после последнего приступа и, убедившись, что Мугивара хорошо укрыта, со спокойными мыслями решил отдохнуть. Спокойного отдыха никто из них не знал уже почти неделю.       Ло заварил чаю, потому что уже начинал ощущать первые признаки плохого воздействия чрезмерного распития кофе на себе, и вернулся к Мугиваре. Чтобы едва не выронить хрупкую ношу из рук и не расплескать её содержимое по полу.       Мугивара Луффи пришла в себя и сейчас пыталась приподняться хотя бы на локтях, чтобы осмотреться. Как врач Ло не мог ей этого позволить. Но возмущения так и не прозвучали, потому что, посмотрев ей в лицо, Ло понял: что-то всё ещё не так. И скорее, Мугивара еще не полностью в себе. Иначе такой отчаянный взгляд он не мог объяснить даже себе.

***

      Эйса впервые за всю неделю выпроваживают от сестры. Будь это первый день — когда он не то, что тело, собственные мысли в порядок привести не мог — он бы не оставил от отделяющей его от Луффи двери ничего. Ему было бы плевать на Трафальгара Ло, его недовольство и сотню и десяток дополнительных пунктов, почему этого делать не стоило — потому что тогда видеть её живой — едва вздымающаяся грудная клетка служила грузом, что удерживал его от сумасшествия — было потребностью, от которой зависела уже его жизнь. На седьмой же, когда он чего только не видел, но точно знал, что она жива и есть изменения, осознание собственной измотанности ударило неожиданно остро. И показало необходимость такого действия со стороны Хирурга Смерти.       Вынужденно, скрипя сердцем — опустив минуты препираний — Эйс ушел искать Джимбея. Не потратив на это, впрочем, и минуты времени. Он нашелся, стоило только ступить на берег. Без слов он просто сел рядом. Сил не было.       Пираты Сердца шумели неподалеку. Эйс подумал, что скоро заявится ещё и Хэнкок не принимающая никаких запретов от Ло, даже как от врача. Если сейчас шум был более убаюкивающим, привычным, прямо как обычно на Моби Дике, то после прихода императрицы всё станет раздражительно громким. Тогда, возможно, ему удастся снова устроиться около койки сестры и на время забыть о внешних раздражителях, сосредоточившись на биении её сердца и легком шуме дыхания. Мельком, он отметил, что Бепо — странный медведь с полностью человеческим поведением — направился на корабль. Видимо, помочь или спросить о чем-то капитана.       Море под боком усмиряло. Волны шумели, звучали, и это перекрывало мысли, но не чужие слова, ставшие особо громкими для них всех.       Бепо бежал, прямо к нему, Эйсу, чтобы оказавшись рядом выдохнуть шумно и быстро:       — Она пришла в себя, капитан просит вас прийти.       И не было времени мешкаться. Стали бы его так звать, если бы всё было хорошо? И Эйс сорвался с места, словно бы перед ним снова была самая страшная сцена жизни.

***

      Вначале она и не поняла, что очнулась, вырвалась таки из странного мира, где сама тьма вцеплялась ей в руки, стараясь задержать, не дать уйти. Но было так светло, по сравнению с тем местом, что нельзя было не понять элементарного. Луффи проморгалась и сощурила глаза: свет бил по ним нещадно. Странным это не казалось, ведь она так долго смотрела во мраке, а теперь внезапная смена осветления, конечно, приносит ей боль. Луффи не была глупой до ужаса. Скорее непосредственной и наивно-доверчивой. Говоря такое, Робин улыбалась особенно нежно.       Мысль о накама мягко согрела сердце, и в груди разлилось тепло.       Было так хорошо до того, как она подумала о важном и насущном. Потому что во тьме не существовало ничего кроме огонька и временного забытья, а в реальности прошла кровавая война, последствия которой только предстояло разобрать. Пока только так. Пережить было слишком громким словом. Луффи точно не помнила последних моментов. Она не помнила, как попала в тот странный мир, и что этому предшествовало. Но она помнила ужасную ситуацию и то, что Эйс в опасности, поэтом как только удалось привыкнуть к освещению и почувствовать своё тело, она попыталась сесть. Попытка была неудачной. Налитое тяжестью и болью тело слушалось плохо. Легкая паника закрадывалась в мысли.       «Эйс, где Эйс?» Она не могла лежа рассмотреть помещение, в котором была. Только темный потолок. Луффи привстала на локтях, было неожиданно тяжело удерживать вес тела на руках; никогда ранее не испытывающая с этим проблем Луффи почти растерялась. Но ощущение тугого стягивания на теле, — она распознала бинты — давало понять, что она ранена, потому и так слаба. Это притушило беспокойство. О собственных силах, но не о брате.       А потом, подняв голову, она осмотрелась и взглядом прикипела к фигуре у двери. Она помнила его. Потому что видела на Саободи; нельзя было забыть соучастника в драке. Луффи размыто помнила чьи-то слова о нем, то ли Рейли, то ли Робин. Да и было неважно, она просто знает его, они мельком знакомы, уже отлично, но не его она ожидала увидеть. Казалось, и он это понял.       Трафальгар Ло, замерший в дверях, прошел-таки в комнату и направился к ней после того, как что-то отставил в сторону.       — Мугивара-я? — позвал он. Чтобы привлечь внимание или на проверку Луффи не поняла. Она вообще не желала разбираться в этом. Она подалась вперед, не смотря на неудобство собственного положения, и опасно накренилась с кровати. Звук негодования, похожий на шипение, шел со стороны парня, прежде чем он вернул её в прошлое положение: лежа и не двигаясь. — Не шевелись.       Луффи не слушала, она вцепилась в ранее поддерживающие её руки.       — Эйс!.. — она в панике вглядывалась в чужие глаза. — Где Эйс?       Луффи должна была его увидеть, узнать, что он цел, жив, здоров и прочее. Просто увидеть, что он дышит. Дрожь пробирала сильно, руки дрожали часто. Ло отцепил её руки от себя почти сразу, но ладоней не отпустил.       — Бепо! — позвал он, обернувшись к двери. Почти сразу же в проеме показался странный медведь, что так понравился ей на Саободи. Она бы прилипла к Ло с расспросами, и тысячами просьб: погладить, поиграть, обнять, но был не тот момент. — Позови Портгас-я.       Медведь Бепо кивнул и быстро исчез. Луффи только и успела моргнуть. Он сказал позвать, значит, Эйс цел?.. Заслезились глаза, а она уж было подумала, что всё закончилось как нельзя плохо, что не сдержала слова, данного себе. Она перевела взгляд — цепкий, темный — на Ло.       — Эйс… он в порядке?       Ло посмотрел на нее мрачно, тяжело, а потом усмехнулся, так как она помнила на Саободи. — В полном.       И Луффи не смогла сдержаться, улыбнулась так широко как могла, не скупясь на эмоции, а слезы, горячие, соленые, побежали по щекам.       — Спасибо, — только и смогла пробормотать она. За что сама до конца не понимала, но раз этот парень Ло здесь, значит, уже есть за что. Она успела увидеть, как в недовольстве скривилось его лицо, как он собирается ей что-то сказать, но не успевает. Потому что в комнату влетел Эйс.       Живой, родной и дышащий, с дико перепуганными, но счастливыми глазами. И ей ничего не оставалось, как радостно громко позвать его, так, будто они не виделись очень долгое время.       — Эйс!       А может, так и было. Луффи не знает пока, что же произошло. Поэтому живого брата ей достаточно, как и усталого взгляда Трафальгара Ло, что на самом деле тоже счастлив. Она расспросит их потом, когда будет больше сил не плакать от облегчения.       Потому что всё закончилось как нельзя хорошо.