По душам

Говорят, что в условиях военного конфликта быть наивной и, в довесок, немного дурочкой — преступление. И насилие над здравым смыслом в чистом виде.       — ... Дай мне посмотреть.       — Слушай, не наводи панику, а? Собой займись лучше. Подумаешь — нос сломал. Но быть наивной дурочкой, которая добровольно следует за теми, кто идёт на верную смерть, и постоянно рискует жизнью, потому что: «Кто, если не я, будет латать этих придурков после того, как один из них решит, что умрёт, если не будет геройствовать один грёбаный час?» — это врачебная этика. И одна из тех незавидных причин, по которой Дейзи Белл всё ещё упирается и не подаёт рапорт о переводе, хотя иногда очень хочется.       — ... Послушай, мы все устали, — она вымучено смотрит на Жана снизу-вверх, но затем вялым усилием заставляет его — тоже неимоверно уставшего — сесть на табурет у окна, поэтому и ракурс меняется. — И ты не делаешь мою работу легче, пытаясь самоотверженно терпеть боль. Так что дай посмотрю по-хорошему и мы разойдёмся отдыхать, ладно? Выбора, как такового, не дают. Потому что да — чертовски больно; и да — он задолбался терпеть. В ситуации, где их компания отрезана от населённых районов, а среди них всех она — единственный нормальный врач, а не корявое подобие медика, слепленное из обычного солдата, не очень-то и хочется упираться и слишком уж выёбываться. Жан молча сдаётся и убирает руку от лица. Дейзи подтаскивает поближе второй табурет, чтобы сесть и в свете от пламени зажжённой свечи и предрассветных сумерках получше всё рассмотреть.       — Голова кружится? Она совсем невесомо касается ледяными пальцами его переносицы и внимательно присматривается, щуря слипающиеся от усталой рези глаза.       — Немного. Затем всматривается в покрасневшие то ли от недосыпа, то ли от перелома (надеется, что нет) глаза и заботливо прощупывает голову: затылок, темечко и виски.       — Тошнит?       — Разве что только от самоотверженности Эрена.       — Я всё слышал! Дейзи вяло улыбается на глухой крик, который раздаётся из соседней комнаты: Эрен, осмотренный ею раньше всех остальных, пытается улучить момент и впасть в спячку, хотя бы на пару часов. Она предостерегающе качает головой, когда замечает мигом набухшую от ярости вену на лбу Жана, и стирает указательным пальцем остатки засохшей крови с его подбородка, после чего поднимается со стула со словами:       — Что ж, тогда у меня хорошие новости, — и сильно давит большим пальцем ему на переносицу с правой стороны, пока не слышит немного мерзкий щелчок и сдавленное от неожиданности и боли оханье. — Тебя, как и всех нас сейчас, спасёт только отдых — проспишься и будешь как новенький. Дейзи отходит от него, накрывшего ладонью вправленный нос, буквально на шаг, но перегруженный организм, державшийся на одной лишь силе воли всё то время, что они добирались до этой богом забытой глуши, наконец-то даёт сбой. Колени — предатели — подгибаются, а тело беспомощно валится на пол, поднимая грохот и пыль до потолка. Из-за угла тут же с практически нечитаемым выражением лица высовывается растерянный и полусонный Армин. Хотя его расфокусированный от морального и физического истощения взгляд всё равно не замечает ничего особенного, поэтому Арлерт без единого слова исчезает туда, откуда появился, и через секунду слышно только грузные, отягощённые усталостью шаги вверх по лестнице.       — Если тебя тоже спасёт отдых, то пора бы им заняться, — Кирштайн беззлобно цокает языком и принимается поднимать распластавшееся на полу тело, которое обессиленно кряхтит и какое-то время даже не пытается подняться. — Давай, Дейз, приложи усилия.       — Мне не очень нравится это предложение, — Белл невесело смеётся и всем своим весом опирается на его руки. Не дольше, чем того могут позволить правила приличия. — Наверное, стоит праздник какой-нибудь организовать — мы снова выжили. Везёт. Жан сосредоточенно хмурит брови и угрюмо молчит — в гробу он видал такое везение.       — Не смотри так, — Дейзи встаёт на ноги с сомнительной твёрдостью, но уже собирается идти дальше. — В последнее время чувство юмора у меня мрачное. Да и было ли оно вообще? Она прихрамывая ковыляет мимо прикорнувшего на лавке у входа Конни, еле переставляя ноги и шаркая подошвами сапог по полу, и Кирштайн зачем-то плетётся за ней, чтобы застать уже сидящей на каменных ступеньках крыльца. Слабый ветер, несущий с собой свежесть утренней росы вперемешку с запахом дикого леса, обдувает её бледное лицо и, странно, совсем не бодрит. Даже наоборот — вгоняет в сон. Вокруг царит благодатное молчание — не тишина — и Дейзи от этого становится так уютно, что спокойствие мало-помалу унимает дрожь в руках. Белл медленно смыкает веки и соединяет ладони, переплетая пальцы в молебном жесте, и впуская в голову осознание всего случившегося и страх не выдержать всё, что сыплется на них как с рога изобилия. Жан понятия не имеет, о чём она думает. Пусть он уже видел не раз и не два, как Дейзи о чём-то молилась, ему и в голову прийти не могло спросить, чем именно были наполнены её мысли в эти тихие, полные скромности и уединения моменты. Даже не так — ему никогда не было интересно по-настоящему. Так, как сейчас. Жан не знает, чего она просит, но ловит себя на мысли, что хочет понять хоть самую малость. И в этот единственный раз ответ находится совсем рядом — стоит ему лишь присесть рядом, на ту же ступеньку, как вместе со своим едва-слышным завыванием ветер доносит до слуха отчаянный шёпот:       — Боже, дай мне сил спасти кого-нибудь ещё. Хотя бы ещё одного. Слова пронзают ледяной иглой одновременно затылок и сердце. Дейзи крепко жмёт ладони и жмурит сухие глаза, чтобы не было больше видно этой бесконечной тупой усталости от всего на свете.       — Никак не пойму — святая ты, Дейз, или просто идиотка, — почти восхищённо говорит Жан, взглядом цепляясь за царапины на шее, уходящие вниз, под ворот рубахи и заканчивающиеся где-то под лопаткой, судя по тонким кровавым полоскам, проступающим сквозь испачканную в пыли и грязи ткань. Форменный плащ она потеряла во время операции по возвращению Эрена. К лучшему, наверное. Вряд ли их — Легион Разведки — считают сейчас героями. Дай бог на плакаты «разыскиваются» не попасть.       — Святость ищешь? Тогда не туда пришёл — Криста в доме, — Белл в совсем несвойственной ей манере угрюмо бурчит, неловко жмёт плечами и подтягивает колени ближе к груди, обнимая их — словно стараясь защитить себя от чего-то. — Или как её там теперь зовут. Она устало клонит голову к поникшему от досады плечу. И, если честно, ещё бы не сникнуть.       — Боишься? — Жан подпирает голову ладонью, глядя на Дейзи из-под полуопущенных ресниц. В последний раз они разговаривали вот так — без лишних ушей — ещё до своей первой вылазки, и ему кажется, что с тех пор прошло охренеть как много времени.       — Я тоже человек, Жан. Дейзи не пытается маскировать усталость или запутанность, и поэтому, когда она оборачивается, Жану хочется лезть на стену от осознания того, что порой Белл с пугающей точностью отражает на своём лице его собственные чувства и мысли, толком не зная об этом.       — ... И у меня много страхов. Кто бы что ни думал, мы три года подряд делили кров и хлеб с теми, кто лишил нас дома, а десятки тысяч людей за стенами — жизней. Мало того, теперь мы прячемся в глуши, как преступники, и вынуждены подозревать всех и каждого... Чем дальше всё заходит, чем бы это ни было, тем больше серьёзных оборотов оно принимает. За последние два месяца жизнь встала вверх тормашками. И внутри всё вывернулось наизнанку, потому что мир вовсе не такой, каким я привыкла его видеть... И если ты сейчас скажешь, что здесь нечего бояться, то, богом прошу, прибереги этот бред для того, кто станет его слушать. Несмотря на измотанность, голос девушки отчётливый и местами звенит от злости, которая переполняет её лёгкие, стоит лишь на секунду отмотать воспоминания до точки соприкосновения всех этих слов. Мир. Какой к чёрту теперь может быть "Мир"? Это хаос. И в нём больше нет ничего правильного.       — Слова сварливой старухи, Дейз, — Жан пытается пойти на попятную, чтобы не выводить ещё один жуткий вектор в сторону смерти всего человечества. Он почти улыбается. Почти шутит.       — Может, мне до неё немного осталось. Она сперва даже пытается улыбнуться, захватывая между пальцами прядь выгоревших на солнце волос. И он криво улыбается в ответ. Поначалу.       — Хотелось бы, конечно, позже, но что уж тут сделаешь. Потому что это не солнце сделало её блёклые, холодные кудри белыми, будто пудрой присыпанными — это седина. Седина, блядь! Ей, совсем ещё юной девчонке, старость рассыпает у лба свою бесцветную пыль.       — ... Зачем ты пришла, Дейз? Серьёзно, ну зачем ты здесь, в Разведке? Кто тебя сюда притащил? Кого призвать к ответ за этот бесчеловечный поступок? Кого нужно убить?.. ... Как заставить тебя вернуться?       — Кто же будет вас, дураков эдаких, лечить, кроме меня? Жан не успевает подумать об этом: приступ пульсирующей боли, дёрнувшийся где-то в затылке и метнувшейся в лобные доли, обрывает всё здравомыслие, вынуждая болезненно скривиться. Дейзи реагирует быстрее, чем он успевает открыть глаза и проморгать секундное помутнение.       — Говорила же, чтобы отдыхать шёл. Сколько пальцев я показываю?       — Три.       — Если хочешь, чтобы мои рекомендации тебе помогали, их следует соблюдать.       — На себя лучше посмотри, — Жан устало огрызается: — Плечо разодрано, с ногой тоже не пойми что. Держу пари, что у тебя и под рубашкой сюрпризов немерено. На что, впрочем, Дейзи лишь иронично вскидывает левую бровь:       — Под рубашкой я, Жан. Гарантирую — без сюрпризов.       — Не выворачивай. Наверное, с ней что-то не так. Иначе как объяснить то, что Дейзи не стоит никаких усилий смазано и мимолетно совсем поцеловать Жана в щёку. Её не коробит и не смущает. Только волнует, как маленькую девочку, рискнувшую стащить из кухонного буфета сладость.       — Спокойной ночи, — и не имеет значения, что занимается рассвет. Иногда Дейзи Белл думает, что прикидываться дурочкой полезно. Ведь чего ей стоит поступать так опрометчиво?