Синдром отложенной жизни

Чёрная земля без конца и края — это Мценск. Беззаботный и маленький, синяя Мецна, ласковая величавая Зуша, крутые выгоревшие берега и далёкое туманное марево там, где хохлятся антоновки. Тихонькое место, славное. Город — бесконечные дачки, участки, главная едва ли не единственная улица, проходящая сквозь, как стрела. Твоя Родина. Детство течёт здесь неторопливой рекой. Время вообще имеет особенность замедляться в бурьянных кущах. Тонешь босыми ногами в пожухшем за июнь клевере и понимаешь: тонешь во времени. Беспокойный двадцатый век отступает как набившая оскомину мысль, и не думаешь ни о чем, потому что ничего и не знаешь. Ринувшись через заросли зонтиков-исполинов, поднимаешь облако сонных мотыльков, читаешь под белым шиповником старые книги с иллюстрациями немецких художников (подарок матери от какого-то знакомого), таскаешь огурцы с грядок, дразнишь важную, спешащую по своим делам корову с весёлым бубенцом, смотришься на реке в вишнёвый огонь, живёшь. Живёшь ровно до тех пор, как летние раскаты грома не сменяются громом падающих бомб. Тогда уже время начинает нестись. Жизнь сменяется выживанием, сейчас — на потом. Тебя встречает холодная взволнованная Москва, стальная поверхность разделочного стола реальности похожа на неприветливую реку. Это уже не обмелевшая Мецна. Совсем другие воды и берега. Лицом к лицу встречая смерть матери от тифа и ссылку отца, понимаешь: Мценск ушёл в прошлое. А он и правда ушёл: разорённая бомбёжками улица и сама превратилась в чёрную бесконечную землю — ни дома, ни дерева. А мать умерла ещё до войны, весь переулок провожал извозчика. Ещё не знаешь, что в жизни предстоит множество проводов, значимых и нет. Как со щенком добермана, подаренным отцом: его забрали в первые недели на фронт. Обоих одинаково безвозвратно. Впрочем, и незначимые проводы оставляют свой след, но он проявится позже. С годами сильнее тянет к родной земле, тебе ещё предстоит вернуться во Мценск. Без гроша за душой и без документов, прыгая с вагона в вагон и дыша пыльной соломой, вернёшься в свой тёмный край. Туда, где земля тебя уже не принимает и все мёртво. Вернёшься, чтоб проститься и навсегда запомнить. Но это потом, спустя годы. А сейчас — дожить. Украденные из кармана продовольственные карточки, донос на отца и беспокойная жизнь в проходной комнате московской квартиры, ставшей коммунальной. Большую из комнат занял донёсший сосед. Воспоминания о старой жизни приходят розовой дымкой во сне и рассеиваются при встрече с реальностью. Мальчика в очереди перед тобой убивает осколком в голову, но никто не уходит и не бежит. Ты тоже. А ты и сама — ребёнок, холёный, выросший из тела рыжей сосны, из чёрной земли, с ассиметричным после переохлаждения лицом. Ты не похожа на сестру, не работаешь на заводе, не прожигаешь свинцовыми брызгами штопаные чулки, ты младше, милее и даже считаешь, что талантливее. Тебе улыбнулась судьба, но считаешь, что во всём этом только твоя заслуга. Мимо, с ударением на о. Ласковое прозвище женщины, ставшей тебе мамой, забравшей тебя из проходной, учительница математики в школе, знакомая матери. Бывают же добрые люди... Впереди тебя ждут учеба в консерватории, признание, даже ученики. Но это тоже потом, после всего, сейчас же — учись, туши бомбы песком и не думай об оставшейся в отцовской квартире сестре. А она старше всего на год. Сколько тебе? Шестнадцать? Дети войны все разные, но в чём-то всё-таки схожи. Твои одноклассники погибли на фронте, все до одного. Даже тот, что сделал тебе предложение и признался в любви, а ты назвала его «дурак» и бросила трубку, потому что смешно. А это и правда было смешно. Ты считала себя кривоножкой, но играла на рояле так, что это стоило свеч. Пальцы — от отца, голос — от матери, последнее и единственное, что они оставили после себя, но и это на потом приберечь. Кстати, об отце. Одно из последних воспоминаний как засвеченная пленка: непреклонные решётки и детские руки сквозь них. Сухари, личные вещи просовывают в камеру. Ножницы пришлось оставить. И всё — далеко в Сибирь, композитора, музыканта, писателя за ложный донос. Возможно, это последняя встреча. А может, и нет, но все остальное — потом. Вообще всё откладывается на потом в годы войны, и это сыграло шутку со всеми нами: потом никогда не наступает и не настанет. Это стоит запомнить, всё-таки со временем становится более явно, как делать не надо, или только кажется. Детство осталось в подорванном Мценске. Отец сбежал в Америку, репрессированные знакомые посмертно реабилитированы. Прошлое покрылось коростой на памяти, накипью в чугунном котле головы. А жизнь вопреки всему продолжается. И опять замедляется время, как прежде. Это, наверное, такая особенность детства и старости — проваливаешься в безвременье. Год твоего рождения — 24-ый, а тянется уже 2017-ый. Совсем другой век. Вслепую, наощупь находя клавиши, вспоминаешь людей, как с фотокарточек разглядываешь, потому что единственная фотография, какую можешь теперь разглядеть, — в твоей голове, к сожалению, бабушка. Пожалуй, единственное, что не можешь оставить на потом, — это старость. Остальное очень легко откладывается. Подумай над этим.