твоё на мне тавро

У Реджины ровная, смуглая кожа. Она предпочитает раздеваться сама. Так она чувствует привычный контроль над ситуацией. Отпускает она его только раз. И это моя награда. Она снимает блузку и вальяжно кладет её на спинку стула. Все это время я сижу на кровати молча. Не двигаюсь с места. Лицо непроницаемое. Лишь дыхание учащается. Реджина расстегивает лифчик, даже не глядя в мою сторону. Иногда мне кажется, что я ей противна. Она выпутывается из узкой, расстегнутой юбки, качнув бедрами. И, наконец, делает шаг ко мне. Наконец, смотрит на меня. — Покажи ещё раз. Я будто спохватываюсь. Быстрыми, заплетающимися движениями расстегиваю пуговицы на рубашке. Приспускаю её с плеча, демонстрируя побелевшую, как следы от шрамирования, надпись под левой ключицей. Реджина протягивает руку и, будто не веря до конца, касается её кончиками пальцев. Проводит по моему клейму. Нежно по обеим строчкам. Двум словам. — Это не мое имя, — томным, хриплым голосом говорит Реджина, завороженно глядя на буквы. — Твоё, — спокойно отвечаю я. Она стоит вплотную. Её полная грудь у самого моего лица. Я хочу податься вперёд, но Реджина не любит так. — Твоя мать… — …думала, что это и есть твоё проклятие. Думала так, пока ты не наслала свое. Я видела имена на телах других людей. Всегда имя. Свое я скрывала за повязкой. Никому не показывала. Боялась, что люди будут смеяться. В юности многие смеялись. В школьной раздевалке, на пляже… Они смеялись. А те, кто не смеялись, с упреком качали головой. Это абсурд. Это не имя. Дважды ко мне подходили люди с именем «Эмма». Мужчина средних лет и практически в полном отчаянии. Я сказала, что у меня не его имя. Но он настаивал. Требовал показать. Он очень хотел, чтобы я просто боялась той самой истинной любви. Что его имя горит где-то на мне, сигнализируя о близости. Все хотят быть особенными для кого-то одного. — Сними рубашку, — приказывает мадам мэр непутевому шерифу. И я снимаю. Бросаю на пол и тянусь к своему ремню. — Не так быстро. Наш первый раз был слишком скомканным. Я была пьяна. Мне хотелось её задушить. Потому что пало проклятие. Она чуть не отравила меня. Она отравила нашего сына. И она ничего не желала объяснять. — Покажи мне имя, — рычала я, придавив Реджину к стене. — Покажи сейчас же! Её глаза блестели ненавистью. Она перестала вырываться на секунды, чтобы прошипеть сквозь зубы. — Оно не твоё. Оно не мое. Это правда. Моё имя «Эмма Свон». Я отпустила её. Наше проклятие не пало вместе с её фиолетовой, густой местью. Ее тавро на моей коже, как на племенной кобыле. Выжжено, как на домашнем скоте. Это глупость. Абсурдная ошибка создателя. Я отошла на два шага назад и впервые расстегнула перед ней свою рубашку. В подсобке больницы, в детском крыле. За дверью наш сын шел на поправку. А мы шли ко дну. Признание есть пропасть, которую не перепрыгнуть. Рывком я дернула ворот рубашки, демонстрируя ей надпись на мне. — Я ненавижу тебя. Позже, она будет снова и снова просить сделать это. Дать посмотреть на буквы, вырезанные на моем теле. С затаенным ужасом и восторгом. Каждый раз у неё сбивается дыхание. Она касается их в своём кабинете, когда я говорю по телефону с матерью. Подходит вплотную и забирается рукой под рубашку, накрывая чуть вспухшие от ее близости буквы и вслушиваясь в сердцебиение. — Ты покажешь мне свое? — кротко шепчу я, пряча телефон в карман и нерешительно касаясь ладонью её талии. — Никогда. Второй раз ко мне подсела светловолосая молодая девушка. Она только окончила колледж. Мы познакомились в баре. Услышав моё имя, она впала в восторженную панику. Замерла на вдохе, широко распахнув глаза. — У меня не твоё имя, — я покачала головой, грустно усмехаясь. — Но я тебе даже не сказала… — Точно не твоё, — отрезала я, делая несколько больших глотков пива. — Докажи. Наконец, Реджина садится ко мне на колени. Мы любим долгие поцелуи. Осторожные, перерастающие в яркую и влажную борьбу языками. Это вместо расслабляющих разговоров на личные темы. Вместо стадии привыкания. Она тяжело дышит, держась за мои плечи. — Это твоё имя, — шепчу я в мягкие, тёмные волосы. — Настоящее. — Нет. Я нагибаюсь и нежно провожу губами по буквам на её коже. Языком обвожу большую «С». Приглаживаю пальцами гласные. Реджина зарывается пальцами мне в волосы. Первый раз был сумбурным. Пришлось разодрать на ней блузку, чтобы увидеть имя. Потому что сама она никогда бы мне его не показала. Потому что сильнее, чем её клеймо на моей коже, я ненавидела только её саму. Реджина была живым воплощением метки на мне. Я кладу её на спину, устраиваясь сверху. Она ждет. Мы чужие друг другу люди. И в то же время, мы единственные не чужие друг другу. Это априори должно нам нравиться. Зажигать волшебные чувства половинок. Иногда я чувствую что-то похожее. Мягкую жалость к ней. — Я бы никогда не подумала на тебя, — шепчет Реджина, притягивая меня ближе. — Но ты сняла моё проклятие. Значит… — Значит, я могу снять все остальное. — я улыбаюсь, стараясь разрядить неловкость между нами. На что она лишь сдержанно кивает. Когда, избавившись от одежды, я опять забираюсь на неё, Реджина снова кладет ладонь на буквы. — Это не мое имя, — говорит она, осторожно подаваясь бедрами навстречу моим пальцам. — Твоё, — выдыхаю я, сладко погружаясь глубже. Та девочка из бара все же уговорила меня показать имя. В грязной подворотне, куда вышибалы бросают слишком борзых клиентов, я сняла для неё футболку. — Это шутка? — раздраженно спросила девушка, почувствовав острое разочарование. — Ты сама его вырезала? Это вообще не имя. Люди всю жизнь шарахались от клейма на мне. Смеялись. Я и сама смеялась. Жгла окурком два колодца одинаковых гласных, идущих друг за другом. В самый их центр вдавливала бычок. — Город проклят, — говорит темноволосый мальчик. — Ты — моя мать. И везёт меня в туманный Сторибрук. Мы уже на подъезде к городу. Он говорит о сказках. Листает толстую книгу, пока я везу его домой к матери. Подальше от меня. — Она не моя мать, — с обидой выплевывает мальчик, и место, где кожа исписана буквами отдаёт кипятком. Он произносит это вслух, и я еле могу удержать руль. — Она -… Мы ускоряем темп. Реджина утыкается в свою метку на мне. Она не нравится ей. Может, она ненавидит её. И меня за то, что я её ношу. За напоминание. Когда она теряет контроль, позволяя взять себя, буквы на мне будто пылают. — Мы больше не в Зачарованном Лесу, — устроившись в моих объятьях, тихо шепчет Реджина. — И это больше не мое имя, Спаситель. — Твоё.