Не в себе

      Часто так бывает, что мы приходим к моменту в своей жизни, когда все вокруг разительно меняется. Все, что казалось белым стало черным, а все черное превратилось в белое. Плохие люди стали добрыми, а добрые еще добрее. И хочется смеяться и плакать поочередно, ощущая в себе столько невообразимых чувств! Слов не хватает, чтобы выразить все то, что происходит с нами. А если даже и хватит, то разве кто-нибудь поймет? Увы!       Никто не понимает, что хочется жить и танцевать, и долго-долго говорить. Говорить о пустяках, самых бессмысленных вещах в мире, но лишь бы говорить! Не останавливаться, бежать, а может, стоять на месте и глядеть на мрачных прохожих. То спешить куда-то так, что под ногами не чувствовать земли, то медлить и рассыпаться на части. Хочется чувствовать каждый атом своего тела или не чувствовать ничего вообще.       Все это новое и разительно переменчивое растет в нас и отчаянно рвется наружу, заставляя взлететь над землей и парить без помощи ветра, или сидеть на месте и смотреть, как на старых обоях плетутся выцветшие пионы. Если бы только знать, что это! Может, кто-то бы нашел от этого чудодейственное лекарство.       Этой душной ночью августа я не спал. Стрелка на часах в моей спальне лениво доползала до трех, и что-то давнее в моей душе настойчиво давало о себе знать. Душное лето издевалось, заставляя меня думать обо всем, что я давно уже позабыл. Воспоминания отравляли мое сознание своим жгучим смертельным ядом, и я тщетно искал спасения. Сверчки на улице предательски громко пели, а в мое окно заглядывала полная луна.        Как вдруг протяжное сопрано входящего звонка оживило мое уставшее сознание, избавляя от мыслительных мук. Я не природно быстро спохватился, тут же ощущая желанное облегчение, которое забрало у меня одиночество.       В дверь часто и настойчиво звонили, и я почувствовал росток неожиданного беспокойства, что пророс из только что успокоенного сознания. Наконец, прокрутив непослушную ручку двери, я увидел на своем пороге нежданного гостя. Он стоял в ослепительном свете полный луны взволнованный. Угольные волосы были как всегда взъерошены, непослушными локонами спадая на его лоб, а голубые глаза горели ярко и живо. Они были едва ли не ярче сегодняшней полной луны. Этим гостем был мой друг Коул. — Прекрасно. Ты не спишь, — облегченно выдохнул он, настойчивыми шагами прокладывая путь в мою гостиную. Без разрешения, но зато с новой беспокойной улыбкой на лице.       Мне хотелось сыграть роль самого недовольного человека в мире, которого так неслыханно разбудили посреди ночи, но я не был таковым, а ночные муки мыслей сделали из меня плохого актера. И хотя мне было досадно, что я так бездарно упускаю возможность сказать о том, как я недоволен, я все же закрыл дверь и, тяжело выдохнув, поплелся в гостиную за Коулом.       Когда я вошел туда, свет уже горел в старом пыльном абажуре, а Коул весьма странно расположился в кресле возле него. Он нервно стучал ботинками об пол, аккомпанируя себе пальцами рук на деревянных подлокотниках кресла. Что-то странное сегодня происходило с ним. — Что происходит, Коул? — наконец взволновано спросил я, стоя посреди гостиной. Я явственно ощущал недостаток света в комнате. Летняя ночь августа душила меня, и через мгновение, все же не выдержав, я нажал на выключатель, и свет на большой люстре вверху тут же зажегся. — Я не знаю, друг мой! Я совсем этого не знаю! — почти отчаянно провозгласил Коул, и я вздрогнул от неожиданности. — Что-то происходит, но я не понимаю, как себя вести. Я не могу спать, есть… да что там! Существовать! Понимаешь? — глаза его горели отчаянием и волнением, что тут и там переходила в бурную радость и что-то еще, вот только он еще не сказал, что. — О чем ты? Я ничего не понимаю, — на лбу моем сложилась мягкая гармошка удивления. К счастью, она сумела сыграть мое беспокойство, не сфальшивив. — Мне нужно выпить! Да, совершенно точно! — он быстро спохватился с кресла и начал ходить взад-вперед в поисках, но через мгновение снова забыл об этом и приземлился на кресло, приняв старое взволнованное положение. В нем горело нетерпение, и рвалось наружу все имевшееся отчаяние. — Ты ведешь себя очень странно. Ты пьян? — осторожно спросил я, боясь спугнуть его спрятанное обыкновенное спокойствие. — Да, ты прав! Я пьян! — он снова отчаянно взмахнул руками, и я почувствовал, что он был как никогда трезв. — Я пьян, но вовсе не от алкоголя. Это что-то другое, что-то, что сильнее любого алкоголя в мире. Ты понимаешь, о чем я говорю? — Коул растеряно вглядывался в мое лицо, а в глазах его вспыхнула надежда.       Сегодня я был его сердечным доктором, вот только он совсем не знал, что от его болезни нет никаких пилюль. — Расскажи мне, все как есть и успокойся, — произнес я после минутной паузы, и достал из шкафа бутылку рома, что давно ждала случая.       Я заведомо знал, что ничем не помогу ему, но как часто это бывает, мы совсем не любим говорить все напрямую. Сначала мы позволим нашему сознанию танцевать с иллюзией, а потом уже все остальное. Ее я и хотел создать для Коула с помощью рома этой душной августовской ночью. — Это все она, — тяжело выдохнул Коул, откинувшись на спинку кресла. Я разлил ром по стаканам, случайно глядя как свет от люстры играет их на стенках. — Вчера мы были вместе. — Кто она? — Лили! Ну кто же еще? — вдруг вспылил он, и я невольно улыбнулся. Я никогда не видел его таким. Вечно спокойный и саркастичный он никогда не давал волю своим чувствам, но сегодня они захлестывали его с головой. — Разве можно спутать ее с кем-то другим? — Прости мое невежество, — рассмеялся я, медленно потягивая ром. Он на мгновение обжег мне горло, но скоро я почувствовал облегчение. Сегодня мучительные мысли отступили. — Почему ты смеешься? — почти серьезно рассердился мой друг. — Происходит что-то ужасное, но я пока что не могу понять, что. — Прости, — продолжал смеяться я, пытаясь сдержаться, но вся его мимика и жесты были настолько неестественными и театральными, что все это действо превращалось в комедию. — Так что было вчера? — Я пришел к ней домой сам не знаю от чего, — Коул говорил, но больше не смотрел на меня. Все его мысли покинули мой одинокий дом и воспарили к вчерашнему дню. Впрочем, я его не винил. — Я постучал в дверь, позабыв о том, что существует дверной звонок, и застыл в ожидании ее появления. Мне хотелось, чтобы она посмотрела на меня и сказала хоть что-нибудь. Неважно, что. Мне просто ужасно хотелось, чтобы она говорила. Понимаешь? — он спрашивал меня, но в это мгновение я точно знал, что ему не нужен был мой ответ. А все потому, что ему кажется, что я бы точно никогда бы не понял. — Она открыла дверь со своей этой вечной чарующей улыбкой, — на его губах расцвела широкая улыбка, а я не смог сдержать свою. — У нее еще эти складки небольшие в уголках рта собираются, — Коул провел пальцами в уголках собственной улыбки, как бы демонстрируя такую прекрасную для него особенность Лили. — Я смотрел на нее и никак не мог придумать, для чего же я все-таки пришел. «Привет», — после долгой минуты молчания сказала Лили, и я удивился, насколько просто это может быть. Ничего сложного, просто «привет», и так легко все стало. Не бывает так легко, понимаешь? Вечно у людей все так сложно происходит, а она сказала это самое «привет», и мне показалось, что ничего проще, чем мы двое, в то раннее утро не могло быть. «Привет», — уже совсем уверенно ответил я, опершись о дверной проем. «Что ты делаешь сегодня? Не хочешь прокатиться в долину?» — эти слова вырвались у меня тогда так естественно, будто я и правда готовился сказать ей это перед тем, как пришел.       Лили лукаво посмотрела на меня из-под густых ресниц своими зелеными глазами, не теряя улыбки, и в тот момент я понял, что означает «надеяться». Ее глаза были насмешливыми, но добрыми и честными. Какие зеленые у нее глаза! Нет, друг мой, не бывает, чтобы у кого-то были такие зеленые глаза! — Коул весь просяк отчаянным восхищением, которого никогда не знала моя небольшая гостиная и пыльная лампа с абажуром. Впрочем, я тоже не знал. — И тогда она ответила мне: «Подожди меня на улице. Я сейчас», — продолжал Коул, и я подловил себя на мысли, что стал чувствовать все, о чем он говорил, также сильно, как и он. — Мне никогда не казалось, что время идет так медленно, как в то время моего ожидания. Оно показалось мне медленной текучей слизью, чьим заложником я был. Но потом дверь дома Лили открылась, и тут же она легкая и эфемерная в своем желтом шелковом сарафане вышла мне навстречу. Мягкая улыбка ее прожгла мне сердце, но я, если честно, и не хотел, чтобы ожоги заживали.       Мы ехали в машине и говорили о всяком. Я теперь даже вспомнить уже не могу. Я помню только ее улыбку и какие-то свои глупые речи, а больше ничего. Я никогда не был так глуп и так рассеян. Я идиотом себя ощущаю, а мне все равно! — он вскинул руки в театральной манере безразличия, и я снова невольно улыбнулся. Коул выдохнул и залпом выпил приготовленный мною ром. Мое сердечное лекарство было больше похоже на то, как если бы аскорбинку давали умирающему, но что я мог? Я также несведущ в делах сердечных, как и мой сегодняшний друг. — Мы приехали на маковое поле, и знаешь, мне это показалось бы ужасно банальным, но только не с ней, — мой друг держал пустой стакан из-под рома, отсутствующе глядя на свои ботинки, и продолжал увлеченно рассказывать. Я лишь покорно слушал, и только улыбка не покидала меня ни на мгновение. — Мы стояли среди маковых полей, и она сказала мне вдруг: «На полях никогда не заблудишься. Можно увидеть друг друга даже там, за горизонтом. Другое дело в городах. Там так просто потеряться. Можно всю жизнь ходить по соседним улицам и никогда не встретиться. Забавно, верно?»       Но как я мог говорить в это мгновение? Как я мог? Глаза ее были зеленые до боли в груди, и мне показалось, что все вокруг выцвело. Только что зеленый луг, окрашенный красным маком, и карамельное солнце вдруг стали ничем по сравнению с Лили. Я все говорил себе, что так не бывает. Каждое мгновение на этом лугу я проживал уже по новой и каждое мгновение сомневался в ее существовании и тут же убеждал себя обратно, когда ее хрупкая рука лежала в моей. Я жил и дышал, а потом сомневался, что вообще существую. И ничего, кроме прикосновения Лили, не могло вернуть меня к реальности.       Я спросил у нее: «Скажи мне, почему солнце выцвело?» — а она ответила: «Это потому, что ты всегда с собой носишь черно-белые линзы». Она сказала, что я вечно делю все на плохое и хорошее, и тогда я впервые это понял. Я ведь правда такой, но Лили! Она на все смотрит иначе, во всем что-то необыкновенное ищет. Нет, друг мой, так не бывает. Не бывает кого-то вроде нее и меня не бывает вместе с ней. Меня такого, как с ней, вообще не должно было существовать, но вот он я, который совершенно потерялся в эту августскую ночь и не знает, что с ним происходит, — Коул наконец затих, подняв на меня глаза, словно пробуждаясь от этого увлеченного состояния его мысли, что блуждала где-то далеко, но не здесь.       Он ожидал от меня ответа, но я медлил. Мы сидели в этой освещенной комнате с бутылкой рома, пыльной лампой с абажуром и нашими недосказанными истинами, и мне хотелось, чтобы это продолжалось еще чуть-чуть. Я бы никогда не рассказал Коулу, что мучало меня этой ночью, но мне хотелось, чтобы это эгоистичное молчание продлило время облегчения, что обещало сбежать после ухода моего друга.       Его глаза горели отчаянием неизвестности, хотя я уже давно знал причину его волнительного состояния. Наверное, я знал это еще до того, как Коул спросил меня, но я ведь плох в сердечных делах, помните? — Скажи мне, мой друг, что со мной происходит? — совсем тихо спросил Коул после этого медлительного молчания. Мы не сходились этой ночью в характерах. Он хотел все быстрей и быстрей, а я желал беспощадно медлить.       Я не отводил взгляда от его обыкновенно смеющихся, но сейчас отчаянных черт лица, и вдруг тяжело выдохнул. Я сдался его незнакомому ранее состоянию и налил себе еще один стакан рома. Он обжег мои внутренности, но уже знакомо. — Я думаю, ты просто не в себе, — наконец произнес я, глядя прямо на него. Вы, наверное, осудили меня за ложь, и это нормально. Да, я соврал. Я так и не сказал ему самого главного. Но это не потому, что я эгоистичен. Нет. Просто сегодня с ним происходило то, что людям обыкновенно лучше узнавать самим. — Не в себе? — переспросил он чуть разочаровано. — Да, ты не в себе. Возможно, тебе стоит поспать и это пройдет, — я врал жестоко, но я видел, что мой друг тоже знал, что я вру, просто пока еще бессознательно. — Ты прав, — немного отсутствующе согласился Коул, вставая с кресла. — Я действительно не в себе, — он задумчиво, но уже спокойно стоял посреди гостиной, глядя на меня. Отчаянный блеск в его глазах спрятался на время, обещая вернуться, когда Коул выйдет за порог моего дома.       Я встал с кресла, чувствуя, что медлить больше нельзя и Коулу пора уходить. Мы молча переглянулись и я увидел, что оживление в нем снова готово зажечься, но это было уже не то растерянное волнение, а оживление осознания нового чувства.       Я открыл дверь в том же полном молчании, и Коул вышел на тихую ночную улицу. Мы как по щелчку зажгли сигареты, ожидая от друг друга что-то еще, какой-то последний аккорд, который должен был закончить эту душную и мучительную августовскую ночь. — Значит, не в себе. Так? — спросил он, небрежно выдыхая белый дым, и лицо его раскрасила легкая насмешка. Мы оба знали, что это ложь, но самое главное, что он это знал. Если бы я сказал ему правду, он бы ни за что в жизни мне не поверил, но теперь у него было ко мне иллюзорное презрение, что обнажало мою ложь, и только оно смогло убедить его в правде. — Так, — подтвердил я, стараясь скрыть свою улыбку. — Тогда мне и правда лучше выспаться, — добавил Коул, стерев усмешку. — Я позвоню тебе, когда снова стану прежним, — я лишь кивнул, и через мгновение он растаял на ночной улице где-то в красках нежного зарождающегося рассвета.       Я стоял на ночной улице, ожидая утро во всей его красе и думал о том, придет ли он вот так когда-нибудь ко мне еще. Или, может, я к нему приду такой же? Знаете, удивительно, как человека меняют его же чувства. Я знал саркастичного и спокойного Коула, но сегодня этой душной августовской ночью в моей гостиной был совсем другой человек. Был ли это Коул? Не знаю. Мне уже давно сложно отвечать на вопросы иллюзии.       Коул ушел, будто и не появлялся, а я спрашивал себя, что же после нашего разговора осталось. Пыльная лампа с абажуром, недопитая бутылка рома и две совершенно без надобности выкуренные сигареты, а больше ничего. Вот что принесла нам эта душная ночь августа, и я уже со страхом ждал следующей.       Он так и не позвонил мне после. Впрочем, я и не ждал. Это было одно из тех обещаний, которое никогда не выполняешь. И, если быть честным, я рад, что он не выполнил, ведь это означало, что я был прав на счет него.       Да, сегодня мой друг был не в себе. Но не потому, что не выспался или на него слишком сильно повлияла погода. Нет. Просто человеку свойственна одна очень странная и в то же время удивительная вещь, которая все вокруг него меняет, а главное — его самого, и имя ей — «влюбляться». И если Коул все-таки мне позвонит, то только затем, чтобы уличить меня в моей презрительной лжи. Впрочем, я бы врал сколько угодно, если бы только я чувствовал в эту ночь августа то, что он, взволнованный и отчаянный, ощущал по отношению к Лили.