Дым

Дым заволок комнату. Он поднимался к потолку почти сплошной стеной. Эвен ничего не видел, словно на его глаза накинули серый шарф. Он лежал на спине и ощущал себя в лодке, которая тонет. Тонет и тонет, и вода льется через край, она покрывает его по шею, но он сделает еще одну затяжку и ничего не заметил. Серый норвежский день пытался пробиться сквозь пелену дыма, но ему удалось лишь раскинуть по комнате вязкую паутину еще серой пасмурности. Наконец Эвен закрыл глаза и погрузился в холодные темные воды воспоминаний. Он видел его глаза, видел его улыбку: тонкие губы растягиваются, что-то говорят, но Эвен не может услышать. Он мог только смотреть. На его зеленые глаза и ресницы, на его родинку над губой, на его локоны, спадающие на лоб. Золотые локоны, по утрам по ним весело резвясь скакали солнечные зайчики, вечерами, когда горела только прикроватная лампа, они светились словно нимб. Ведь Исак был настоящим ангелом в земном теле. Он был ангелом, не раз спасавшим душу Эвена, больную и израненную, безумную, не находящую места в этом мире. Исак мягко гладил Эвена по щеке и все вставало на место, мир переставал вращаться и предметы вокруг становились четкими и ясными. Как жаль, что в своих воспоминаниях он не слышал его голоса. Даже травка не может помочь. Эвен словно оглох, как будто дым не пускал к нему память о голосе Исака, звонким во время ссор, хриплым во время секса. Что-то спрятало от Эвена эти звуки, самые желанные звуки, вместо этого Эвен вдруг услышал только короткий, обрывистый крик. Он зажмурился, пытаясь отогнать его, но крик ворвался в его затуманенное сознание, вместе с другими жуткими воспоминаниями. Эвен сказал полиции, что Исак сам выпал из окна. Случайно оступился, когда протирал стекло. Сначала выпало оно, а затем на осколки полетел и Исак. Правда была настолько ужасающей, что Эвен даже не мог произнести ее вслух. Она была тягучей как смола и покрывала Эвена с ног до головы черной вязкой жижей, которая забивалась в нос и рот. Эвен почувствовал, что задыхается. Он сполз с постели и, хватая воздух ртом как внезапно выброшенная на берег рыба, на коленях пополз к окну. Когда свежий утренний воздух ворвался в его задымленную комнату Эвену все еще было плохо. Он смотрел вниз, свисая с подоконника. Воспоминания кружили вокруг как рой пчел, и жалили в уязвимые места. — Ты должен принимать эти лекарства, — говорил Исак, встав у окна. Он сложил руки на груди и смотрел укоризненно. — Как ты не понимаешь? Эти лекарства мне не помогут! Они делают все только хуже! — Ты все время так говоришь, и заставляешь меня все время отвечать тебе: это временно. Новые лекарства всегда так действуют, мы же это уже проходили… — Исак недовольно усмехался. — Ты не понимаешь! Ты не знаешь, что я чувствую. И никто не знает. Исак повернулся лицом к окну и рассматривая свое отражение в стекле, попросил: — Тогда расскажи мне, Эвен, что ты чувствуешь? — Что я чувствую?.. Я чувствую, будто… Внутри меня столько всего, все движется, меняется, сверкает и меркнет, а эти лекарства, они меня… опустошают. Я не могу их принимать, я не хочу… Я не буду их принимать и никто меня не заставит. Даже ты! В тот момент Эвен ощущал себя очень странно. Он весь словно горел, он будто превратился в огромного элементала огня. То, что произошло дальше, когда, крича, что «никто не заставит его пить лекарства», он подскочил к Исаку, Эвен помнит смутно. Воспоминание постоянно менялось: то ли Исак сам прыгает из окна, то ли Эвен толкает его… Любой вариант заставляет все внутренности Эвена леденеть. Дрожащими руками юноша пытался свернуть новый косячок. Он потратил на эту траву все, что у него было, даже продал кое-что. Ему казалось, что только эта волшебная трава сможет держать тяжелые воспоминания подальше. Новая доза дыма в легких не принесла желанного успокоения. Наоборот, тревога возросла. Эвен спустился с подоконника и сел на полу, зажимая виски. Что-то бухало прямо в голове, а в сознании все путалось и ломалось. Эвен зажмурился, слезы текли по щекам, но он этого не замечал. — Я во всем виноват. Я всегда во всем виноват, — шептал он, — лучше бы ты заставил меня принимать эти чертовы таблетки, лучше бы ты… — Лучше бы я держался от тебя подальше. Эвен замотал головой. — Нет-нет-нет, ты нужен был мне, ты всегда нужен был мне. — Я был бы жив. Эвен вскинул голову. Дым почти весь ушел в открытое окно, и он ясно видел, как Исак сидит на краю постели и смотрит на него. Его лицо расплывалось и Эвен не мог понять его выражения. — Исак, я не хотел тебя убивать, я не хотел, это была случайность, я просто… случайность! Он подполз к кровати, уронив самокрутку. Стоило ему оказаться ближе к восставшему из мертвых, как лицо Исака вдруг стало ясным, четким, будто отражение в зеркале. Его лоб и щеки покрывала кровь, сочившиеся из многочисленных порезов. Порезы были и на шее, из некоторых торчало что-то сверкающее — осколки стекла. Передозировка марихуаной рисовала отчетливые галлюцинации: Эвен видел как блестят кровавые дорожки на лице Исака, как его глаза, пристально глядевшие на Эвена, были покрыты множеством лопнувших сосудов, как разбитые губы двигаются: — Ты сошел с ума. Ты больной псих и ты убил свою единственную любовь. Ты должен был оставаться одиноким. В голове Эвена крутилось: «одиноким, одиноким, должен был быть одиноким». Галлюцинация протянула руку, очень бледную, и коснулась ею головы Эвена, стоявшего на коленях. Казалось, что время замерло, но на самом деле это Эвен впал в оцепенение. За его спиной горела занавеска, занявшаяся от забытого косяка. Эвен завороженно смотрел на Исака, не замечая крови на любимом лице, все его существо падало в бездонных зеленых глазах, в которых плескался огонь. Огонь казался реальным, Исак казался реальным: его прикосновение, голос, его присутствие. Эвен толкнул его в окно? Убил его в приступе мании, спровоцированной неверно подобранным лекарством? Нет. Это не могло быть правдой. Огонь в зрачках Исака становился все ярче, Эвен физически ощущал его жар. Комнату давно заволок дым, и, питавшийся воздухом из открытого окна, пожар с удовольствием ел обои, ковер на полу, мебель… — Будь со мной, Исак, не уходи, просто останься со мной. Я не хочу быть снова одиноким, — голос Эвена почти сел, во рту пересохло, но он знал, что Исак его услышал. — Ты забыл, милый, мы все одиноки. Эвен вернулся к реальности, когда огонь лизнул его щеку. Эвен захрипел до боли в горле и отпрянул в сторону. Исака в комнате больше не было, пожар успел отрезать Эвена от двери. Окно тоже было охвачено огнем. Хотя Эвен вернулся к реальности, эту реальность он не принимал. Он сидел у стены и смотрел, как ярко-оранжевые цветы распускаются все ближе и ближе к нему. — Ты говорил, что я не одинок, ты говорил, что я не одинок, — повторял Эвен, охваченный безумием, взращенным на чувстве вины и его психическом расстройстве. Мысли превратились в водоворот. Он вспоминал улыбку Исака, которая тут же становилась озлобленной гримасой, видел его зеленые глаза, осуждающие его за убийство. Он знал, что виноват, знал, что Исак умер по его вине. Наказание было заслуженным. А о чем он думал, когда пожар добрался и до него? Боль пронзила все тело, каждую клетку. Он ни о чем не думал, когда бился в агонии и умирал.