бархатцы

      Джисон помнит тот день, когда на его теле впервые распустился огненно-оранжевый бутон бархатца. Это было двадцать второе ноября, и это было впервые за пятнадцать лет, когда загадочный соулмейт дал о себе знать. Джисон завороженно смотрел на свое левое запястье, на котором так красиво распускался цветок, но не принял этому большого значения — должно быть, порезался, такое бывает.       Чэнлэ уже забыл, когда впервые его колени стали покрываться белыми ромашками — это было в раннем детстве, и пускай ему уже шестнадцать, на его коленках до сих пор россыпь мелких ромашек. Эти невинные цветы часто распускаются на его теле, Чэнлэ думает, что его соулмейт просто очень неуклюжий.

***

      Джемин рассказывает Джисону о том, что к нему в класс перевели новенького. О том, что он китаец, а также о том, что он слишком умен и перескочил через год обучения, поэтому учится вместе с ним. Джисон заинтересовался, но не попросил познакомить его и новенького — Джемин бы абсолютно точно отказался.

***

      Джисон смотрит дораму, потягивается и замечает на левом запястье еще несколько бутонов оранжево-желтых цветов, а еще он чувствует легкое покалывание на местах, где они распускаются. Он смотрит на них, и только спустя шесть минут вскакивает с места и бежит к компьютеру. Юноша долго ищет картинки этого цветка, каждый раз вводя новую формулировку описания того, что видит на запястье.       — Бархатцы означают беспокойство и отчаяние… — задумчиво повторяет Джисон, рассматривая такие красивые цветы, означающие такие ужасные эмоции. Должно быть, его соулмейт в депрессии или что-то типа того — единственное, что Джисон может сделать, это с испугом наблюдать за тем, как на его запястьях распускается все больше цветов. Он хотел бы помочь своему соулмейту, но он не может — Джисон без понятия, кто это. Ему хочется выть от беспомощности.

***

      На переменах Джисон все никак не мог выловить загадочного новенького — его обступали одноклассники и одноклассницы, не давая ему даже выйти из кабинета. «Значит, не судьба» — подумал Джисон, выходя в очередной раз из кабинета и направляясь в туалет. Эта перемена достаточно долгая, поэтому можно позволить себе прогуляться по школе.       В туалете он встретился с этим самым новеньким — он мыл руки и смотрел в зеркало, в то время как Джисон с удивлением рассматривал его лицо.       — Меня зовут Чэнлэ, — почти без акцента сказал парень, приветливо улыбаясь, и первое, что сказал Джисон, было предложением пообедать вместе.       Сидя на крыше, они поедали рис и болтали о своих жизнях — словно старые друзья, дружба которых стала только крепче. Джисону рядом с Чэнлэ было уютно и тепло, а Чэнлэ с Джисоном чувствовал себя совершенно обычным подростком — он на какое-то время забыл про то, что дома его ждут очередные наставления, и очень не хотел прощаться с юношей. Это чувство было совершенно незнакомо Чэнлэ.       — Почему ты ходишь в рубашке с длинными рукавами? Сейчас же почти лето, — Джисон зевает, и один из пластырей на его запястье отлипает — Чэнлэ замечает бархатцы, которые были спрятаны под лейкопластырями.       — Я мерзляк, — китаец пожимает плечами и, пока Джисон жмурится, ворует у того кусочек рыбы.

***

      Вечером Чэнлэ запирается в комнате, садится в угол и смотрит на лезвие — на свое отражение в нем. Парень делает глубокий порез, морщится, слезы попадают на рану и запястье жгуче щиплет. Он собирается сделать еще порез, но видит, как на его запястье, исполосованном шрамами, расцветает белый зонтик бузины. Затем еще и еще — на его шрамах распускаются мелкие белые цветочки, маскируя собой уродливые рубцы, и Чэнлэ хлюпает носом, снова заливаясь слезами. Он откидывает лезвие в сторону, обнимает колени и трясется.

***

      Через неделю Джисон решается прийти в гости к Чэнлэ — парень, которого Джисон уже зовет другом, не появлялся в школе и всю эту неделю не писал никаких сообщений, кроме «я немного заболел, но скоро вернусь, не скучай». Наверное, Джисон волновался сильнее, чем все одноклассники Чэнлэ — почему-то дельфиний смех и озорство китайца стали роднее, чем шутки Джемина.       От горничной (Джисон удивился тому, насколько был огромен дом парня, и очень неуютно себя чувствовал рядом с горничной семьи Чжун) он узнал, что молодому господину нездоровится последнюю неделю, и получил намек на то, что друзья Чэнлэ тут не приветствуются. Не прислушавшись к словам молодой женщины, Джисон настойчиво попросил провести его к комнате друга. Та нехотя согласилась.       — Эй, хён, — Джисон постучал в дверь, но не дождался ответа и бесцеремонно зашел в темную комнату, освещенную единственной настольной лампой. И хотя ее света было недостаточно, но парень разглядел Чэнлэ, лежащего под одеялом. Он потрепал его за плечо, но услышал лишь бурчание из-под ткани. — Хён, что случилось? — Джисон присел на край кровати, поставив рюкзак на пол.       — Все в порядке, — отмахнулся Чэнлэ, но в конце его голос дрогнул, что не укрылось от слуха Джисона, и тот нагло сдернул одеяло с юноши, после чего глубоко пожалел. Джисон не хотел видеть заплаканного и опухшего лица Чэнлэ, он не желал видеть в его сжатой ладони лезвие и не хотел касаться еще незаживших шрамов на бедрах, которые были заметны благодаря закатанным шортам. Он надеялся не увидеть ряд белых рубцов на запястьях и ладони, из которой выдернул лезвие — Джисон порезал свои пальцы, а на пальцах Чэнлэ расцвели совсем небольшие подснежники — прямо с размеры порезов на пальцах Джисона.       Они оба не знали, что сказать — Джисон рассматривал порезы китайца, вспоминая то, как на выходе ему пришлось переодеть шорты на джинсы, чтобы никто не видел распускающихся цветов; как в приступе истерики порезал свои руки, а на запястьях Чэнлэ, помимо шрамов, безмятежно росла бузина маленькими веточками. Чэнлэ, в свою очередь, пытался придумать, как перевести все это в шутку — эти шрамы, порезы, ромашки на коленях и бузину на руке, заплаканные глаза.       — Это… — Чэнлэ натянуто улыбается и сдавленно хихикает, но Джисон не слушает, сосредоточенно притягивая запястье друга к своему — рубцы Пака перекрывали бархатец, а бузина, в свою очередь, росла над белыми полосами на запястье Чэнлэ. — Ох. — выдыхает китаец и хлюпает носом.       — Ага, — в том же тоне добавляет Джисон, поднимая голову и встречаясь взглядом с парнем. У последнего в глазах стоят слезы, и Джисону самому кажется, что он сейчас разревется.

***

      Чэнлэ падает в объятия Джисона и плачет — он громко всхлипывает, но свитер юноши заглушает эти звуки, сжимает ткань на его спине, еще не веря в то, что, о боже, это его соулмейт, поэтому он чувствовал себя легко и свободно рядом с ним, что это не просто Пак Джисон из соседнего класса, а тот, с кем ему предстоит прожить жизнь.       Джисон успокаивающе гладит Чэнлэ по спине, позволяя себе заплакать — но плачет он беззвучно, он не трясется и не всхлипывает, как китаец. Он крепко сжимает парня в своих объятиях, утыкаясь щекой в его мягкие волосы. Чэнлэ сейчас кажется таким беспомощным, нуждающимся в заботе — Джисон не хочет видеть его таким, поэтому бормочет какие-то успокаивающие слова, но они не имеют смысла. Лезвие упало куда-то за кровать, и Пак Джисон осторожно укладывает Чэнлэ на подушку, спрашивая, нужно ли позвать горничную. Тот качает головой, и они разговаривают на разные темы, держатся за руки, а Джисон касается щекой запястьев Чэнлэ — они впервые не кажутся китайцу уродливыми, и он зарывается тонкими пальцами в волосы Пака, и звонко смеется, пока тот рассказывает очередную шутку.       Они оба надеются, что забудут про бархатцы на теле Джисона.