Skip A Little Love

— Добрый вечер, — однажды осмелился Ацуши подойти к незнакомцу, что так привлекал к себе его внимание. Прогуливаясь по малолюдным местечкам Йокогамы, Накаджима не раз замечал одну довольно яркую личность, с коим он был лично не знаком, однако много чего про него в последующем узнал со слов наставника. Не заметить его и не заинтересоваться им было просто невозможно. Человек этот оказался низкого телосложения, — как Ацуши удивился, когда Осаму сказал ему, что тот ниже него самого! — хотя, наблюдая за ним издалека, Ацуши всегда чудилось, что они одного уровня роста. Но его ни разу сея особенность той персоны не разочаровала, он не стал отталкивающим от себя, и Ацуши, как поступил тогда Осаму, не засмеялся — язвительно и задорно, и смешка не слетело с его уст. Ацуши от подобного поведения со стороны наставника сильно нахмурился, что брови его свелись к переносице, создав на лбу неприятные на вид морщинки. Ему было омерзительно и противно видеть и слышать, как его наставник издевательски насмехался над бывшим напарником, над его низким ростом. В то время как Ацуши это лишь как-то умилило, и губы его изогнулись в совсем лёгкой улыбке, а глаза заблестели. Волосы этого человека со стороны казались Ацуши такими воздушными, но при том такими густыми, а цвет их обладателя — яркий, в свете солнца локоны его переливались, отдавая золотым оттенком, рыжие, словно настоящее пламя, такие манящие и, наверное, очень приятно пахнут самым лучшим и ароматным шампунем. Ацуши искренне считал, смотря на него, что мафиози тот выбирал себе всё-всё самое дорогое и качественное! И скорее всего, шампунь был с самым изысканным и стойким, с самым вкусным и отдающим свежестью, какой Ацуши ни у кого никогда не почует, запахом цветов и трав. И непременно хотелось и почувствовать тепло от его кожи, исходящий и от неё аромат геля для душа, хорошего дезодоранта и дорогущего одеколона. И Ацуши вздрагивал. Каждый раз мысли о теле, о коже этого мафиози волновали его сознание, что начинала кружиться голова. Чаще личность эта сидела на скамейке, наблюдая за редкими прохожими или смотря на небо — за птицами, высокими зданиями или облаками, Ацуши точно не мог знать. Накаджима глядел на него с профиля. Густая чёлка обрамляла его лицо — мерцала кожа его, бледная, а яркий цвет волос лишь выделялся за счёт этого — и постоянно закрывала собою его глаза, что Ацуши так хотелось рассмотреть внимательней. Но даже если человек тот вскидывал голову, то всегда прикрывал очи, удобно располагаясь на скамейке в полном одиночестве. Ацуши видел его только мельком, на заданиях сильно приглядываться к мафиози времени просто не было, но когда он повстречался с ним на улице, то из головы уже выбросить не смог. В нос Ацуши тогда ударил такой необычайный аромат — мужской, сильный, но не сказать, что едкий, а очень даже приятный, — он вскружил голову мальчишке. Но человек тот не поднял глаз на Ацуши, и он даже при такой тесной близости не смог увидеть очи его, ведь те и без густой чёлки прикрывала шляпа. Из-под его головного убора волосы просто струились красивыми волнами. Никогда Ацуши не замечал, что бы они у него были грязными или сальными, мокрыми от пота, нет, они всегда были чистыми, со стороны казались очень мягкими, шелковистыми, словно вместо волосинок у него были тонкие ниточки шёлка или, быть может, хлопка. И Ацуши думалось, что человек этот моет голову каждый день. Волосы подгибались кончиками ближе к его лицу, а не извивались в разные стороны, а длинный, элегантный хвост покоился на левом его плече. И Ацуши, витая в облаках, представлял, как приятны на ощупь локоны сей персоны, как небольшая прядь в виде хвоста легко уляжется в его руке и как он сможет погладить, провести пальцами по волосам его. Ацуши искренне считал, что одевается этот человек утончённо, иногда даже воображая, как тот выбирает себе одежду в лучших магазинах Йокогамы, как присматривается к каждой детали и, казалось бы, простой мелочи. Он был элегантен, одет до ниточки, словно образ его продумывался до мелочей. И Ацуши не осмелился бы сказать, как при нём говорил наставник про бывшего напарника, что вкуса у него нет от слова совсем. Элегантно и утончённо было в сей персоне всё, абсолютно всё — от узких брюк, что так выделяли худощавые ноги, до такого же узкого болеро, от которого руки его казались не просто по-женски тонкими — хрупкими. Несмотря на мрачность, подходил, как казалось Ацуши, его профессии образ идеально. И так, верно, не без восхищения думал Ацуши, должны одеваться истинные мафиози. И пусть Осаму высмеивал и его обувь, и шляпы, и прочие вещи, что тому особенно не нравились, — Ацуши считал весь образ его довольно стильным и сам не раз хотел прикупить себе подобный чокер, что всегда присутствовал на лебединой шее этого человека. Ацуши не знал, почему ему так понравился он, каким образом ему в душу запал человек из числа опасных мафиози. Возможно, и потому, что в обычной жизни, в свободное от работы время тот не казался таким уж устрашающим, но не становился при этом одним из миллиарда людей из серой массы. Ацуши ко многим испытывал лёгкую влюблённость, но именно к тем, кто был ему очень близок, кто помогал ему и находился с ним в контакте, в дружеских отношениях. Он испытывал к ним симпатию, в их числе был и многоуважаемый самим Ацуши Осаму, и милая подружка Кёка, и все те немногие, кто хорошо относились к нему и, как верилось Ацуши, мало-помалу ценили его. Однако Ацуши не исключал, что мог испытывать подобную лёгкую влюблённость и к незнакомому человеку лишь оттого, что он был необычен, привлекал к себе внимание яркостью, с ним хотелось побеседовать хотя бы разок, быть может, о разных книгах или о чём-то другом, что могло заинтересовать мафиози. Или просто наконец посмотреть ему в глаза, увидеть цвет его очей, коснуться мимолётно волос и вновь почувствовать исходящий от него запах! — …Господин Накахара. — Ацуши присел рядом с мафиози, сложив руки кульком на бёдрах. Расспрашивал Ацуши у Осаму много чего о Чуе, словно невзначай начиная разговор. Осаму с упоением рассказывал об их жизни в мафии, часто добавляя что-то о привычках Чуи и неких фактах о нём, словно был раньше его психологом, изучившим своего «пациента» до мельчайших подробностей. Осаму будто знал о Чуе всё, что только мог. — Я же его бывший напарник. Конечно же, я должен был многое о нём знать, чтобы союз наш был крепок, — отзывался он на вопросы Ацуши с таким выражением, словно тот обязан был и без его объяснений это понимать. Но Осаму рассказывал с упоением лишь только потому, что в тот момент мог сполна полить бывшего напарника грязью, насмешками и издевательствами, что Ацуши сильно раздражало, и он сам, не выдерживая подобного «ребячества», закрывал эту тему, умоляя Осаму умолкнуть. У господина Дазая, думалось Ацуши, совсем нет точки предела. Однако при том Ацуши хотелось узнать много больше о Чуе, а не только его имя, возраст, вредные привычки и о многих неудачах и промахах. Чаще Осаму упоминал, что у Чуи совершенно нет чувства юмора так же, как и чувства стиля, порой он бывает наивен, легко становится раздражительным, злостным и кипящим праведным гневом. Конечно, вспоминал это всё Осаму не без широкой улыбки, открыто говоря о том, что доставать Чую — его самое любимое занятие. Было и остаётся даже при том, что видятся они нечасто. Как низко с его стороны, про себя отмечал Ацуши, скатываться до банальных издёвок. И почему только они ему доставляют такое удовольствие? Чудовище… Иногда Осаму удивлялся, почему его подопечный вообще расспрашивает его о Чуе, чего вдруг у него появилось такое любопытство к нему и что же так привлекло внимание мальчишки. Щёки Ацуши тогда непроизвольно покрывались лёгким румянцем, а взгляд он опускал вниз, не желая смотреть наставнику в глаза, ведь и без того было видно, как он смущался. Ацуши пожимал плечами, отвечая, что якобы «просто так», начиная говорить что-то о прошлом задании, где он случайно его встретил и что тот показался ему довольно интересным человеком со стороны. И Осаму это всегда сильно забавляло. — Чуя? И интересный? Да не в жизни. Отчего-то Ацуши не хотелось говорить о том, что тот часто стал попадаться ему на глаза, ведь не желал выдавать места, где Чуя стал всё чаще и чаще, словно действительно поселился где-то неподалёку, появляться, возможно, боясь, что Осаму может его там настигнуть и сделать какую-нибудь подлянку бывшему напарнику. Ацуши не желал, чтобы места, где он мог «уединиться» с Чуей, понаблюдать за ним, были раскрыты. Осаму не раз упоминал, что Чуя любил раньше и, наверное, как предположил он, любит и сейчас проводить свободное от работы время в одиночку с одной лишь бутылкой благородного вина — и непременно красного, — а изредка он заказывал себе проституток. И Чуя не раз жаловался Осаму о том, что хотел бы более нормальных и стабильных отношений, что шлюхи не приносили ему и смутного удовольствия, а до экстаза довести уж точно не могли. Они были ему омерзительны одной лишь своей наружностью, похотливостью, зализанностью всеми мужчинами подряд, и Осаму лишь усмехался над ним, называя его ярым эстетом. — Радуйся, Чуя, что хоть какие-то девушки готовы ублажать такого коротыша как ты! — весело восклицал Осаму, за что непременно получал затрещину или пинок под зад. Быть может, потому-то он чувствовал себя сейчас несчастно и одиноко, когда осознал всю свою собственную ненужность никому, а жизнь — не без роскоши — казалась ему скучной, простой и пустой. И только литры чужой крови, запах чужой крови привносили хоть немного красок в его неинтересную жизнь. Быть может, только убийства и только какой-никакой статус в обществе, уважение и ценность в организации приносили ему смутное счастье. Определённо, ему не хватало кого-то. И Ацуши-то понимал, что вечера тому теперь скрашивает не бутылка вина и молоденькая девчушка, а полное одиночество, окутываемое темнотой. — Мальчик-тигр?.. — обернувшись в сторону Ацуши, сощурив глаза и нахмурив брови, спросил Чуя и чуть склонил голову в бок. Ацуши широко улыбнулся, взглянув в глаза Чуи, — о, какие же они были потрясающие! — и понял, что так долго ждал возможности посмотреть в них не зря. Очи Чуи сверкали, нет, сияли при свете закатного солнца! Они казались неистово красивыми, яркими, синими-синими, что поглощали в свою глубину без дна. В свою голубизну, словно в водоворот, или, быть может, Ацуши просто накрыли они волной, как в бушующем океане, что он видел в глазах Чуи. И Ацуши никак не мог отвести взгляда от очей Чуи, смотрел с таким вниманием и восхищением, заворожённым взором, с трепетом в груди, а щёки его покрывались снова лёгким румянцем. Ацуши мог поклясться, что таких красивых глаз ещё ни у кого раньше не видел и, как подумал, никогда не увидит. И как красиво переливалась радужка глаз Чуи — со стороны солнца казалась чуть ярче — бирюзового цвета, чуть ближе к тени от шляпы Чуи — голубого оттенка, а как полностью попадала под тень — синего, глубоко синего цвета. Все любимые Ацуши оттенки цветов сияли в очах Чуи и были так завораживающе прекрасны, до немого восхищения Ацуши, до лёгкой волны мурашек по его коже. Ацуши казалось, что в Чуе была особая гармония. И пусть кожа его сама по себе на вид была очень бледной, а ресницы и брови несильно оттенялись из-за столь необычного цвета — то было по-особенному прекрасно и потому интересно на вид. Но Ацуши не раз печалился, смотря на, казалось бы, мертвецки белую кожу Чуи, словно он был чем-то серьёзно болен. И дурные мысли о таком не раз вводили Ацуши в тоску. А как очаровательно опускались веки Чуи! Восхищали черты его лица, рыжие его ресницы, что так красиво ложились на мгновение на белоснежную кожу. Как на всего-то секунду расслаблялось его лицо, на секунду лишь виднелась такая завораживающая безмятежность, на какую бы Ацуши хотел смотреть вечность. Очарователен, одними губами произносил Ацуши, очарователен во всём. Смотря краем глаза, когда представлялась возможность, за Чуей во время боя, Ацуши мог лишь удивляться, как такой коротыш был силён. Как точны были его движения, удары, прыжки, как тот был ловок. На вид очень хрупкие руки, худые ноги, тонкая талия извивались словно во время танца, двигался Чуя всегда не то что плавно, а, скорее, изящно и маняще. С замирающим сердцем, с таким неистовым восторгом Ацуши всегда вспоминал эти битвы, где рядом мог присутствовать Чуя — не для своего роста сильный, крепкий, хоть на глаз и казался совершенно другим, стойкий и волевой. И как только господин Дазай, спрашивал себя Ацуши, мог так плохо отзываться о господине Накахаре? И у Ацуши в этот момент даже затаилась обида на наставника, он ведь так нагло ему врал, говоря о Чуе, как об ужасном человеке! — А-ацуши, — чуть более громко произнёс он, протянув руку вперёд, но ни на секунду не отрывал взгляда от глаз Чуи. Чуя скривил нос и снова нахмурил брови, не понимая, почему парнишка-оборотень из Вооружённого Агенства так с ним вежлив, почему вообще с ним заговорил и что сподвигло его на подобный, казалось бы, абсурд — сесть рядом, бедро к бедру, с врагом. — Мальчишка, тебя совершенно не волнует, что я один из членов Портовой Мафии? — недоумевал Чуя, склоняя голову в бок сильнее. Чуть расширились его глаза. Однако даже на такой вопрос Ацуши не среагировал, словно находился в приятном забытье, в трансе, из которого выйти уже не мог. Казалось, в роли маятника, который ввёл Ацуши с транс, были васильковые глаза Чуи, погрузили они его в туман. Его будто окутало сладостное блаженство от созерцания прекрасных — и пусть даже холодных, ему плевать! — очей Чуи. Но улыбался Ацуши так тепло, так по-доброму, так ласково, что и Чуя невольно засмотрелся, ведь мало людей показывали ему искренние улыбки. И Чуе действительно казалось, что Ацуши был искренен и добродушен. Милосерден к нему, бездушному, возможно, лишь на первый взгляд мафиози. — Нет, господин Накахара, мне совсем не страшно находится рядом с Вами, — сладко пролепетал Ацуши, чувствуя, как щёки его начинают гореть. Уйти сейчас было просто не простительно для Ацуши, ведь тот и так слишком долго скрывался в тени деревьев и прохожих, страшась подойти ближе к Чуе. Закатное солнце озаряло его личико — такое тёплое, по-детски безмятежное. Кожа молочного цвета мерцала в ярких лучах, переливалась белизной, казалось такой гладкой-гладкой, к какой хотелось бы прикоснуться, пробежаться сначала лишь подушечками пальцев, позже огладить тыльной стороной ладони, а дальше взять за скулу, большим пальцем несколько раз пройдясь по алой, отдающей жаром щеке. И Чуя поймал себя на мысли том, что в воображении своём уже целовал этого смазливого мальчишку, и сердце его застучало сильнее. И то ли от раздражения собственной разыгравшейся фантазии, а то ли и действительно от волнения. Чуя не понял, но, выпрямив спину, напрягся, уже с большим вниманием наблюдая за Ацуши. Мальчишка слишком, думал он, чёрт возьми, притягательный! — И тебе всё равно на то, что я один из сильнейших бойцов в мафии? Не боишься, тигр, что у меня может быть с собой оружие? — В голосе его не слышалось злорадства, он словно бы его предупреждал об опасности, что скоро могла нависнуть над ним. Однако выражение лица Ацуши всё не менялось. В глазах не читалось, отчего-то, ни капли страха, ни испуга. Руки его не дрожали в напряжении. Видимого напряжения вообще не было — он продолжал находиться в сладостном забытье. На глубине бездны в глазах Чуи. Слова из уст его не пугали Ацуши лишь оттого, что в очах его не было ни капли злобы, ни даже раздражения, какое могло проявиться из-за настырности и упрямой настойчивости Ацуши. Он видел сейчас другого Чую — не того, что был на поле боя, что готов был разнести всё вокруг во благо Портовой Мафии. И Ацуши читал в очах его, что у него и сил-то нет драться, показывать агрессию. И, по-видимому, тот хотел только лишь отдохнуть без помех в столь безлюдном месте от этой треклятой работы. Но Ацуши даже и думать не хотел о том, что он мог мешать Чуе своим присутствием. — И я прекрасно о том знаю, господин Накахара. — Всё же опустил руку Ацуши. — Знаю и о том, где у Вас находится оружие, с какой немыслимой быстротой Вы можете его достать и одним движением перерезать мне горло. Знаю и Ваши атаки, движения. Уж поверьте, я их изучил. Но не могу сказать, что с лёгкостью смогу увернуться от Вашего кулака. — Он пожал плечами и по-доброму усмехнулся. — Но я Вас не боюсь. Чуе подумалось, что для такого взрослого парня Ацуши уж больно наивен и добродушен. И почему же он, спрашивал себя он, так внимательно и… странно на меня смотрит? Чуя чувствовал какое-то необычайное тепло, исходящее от Ацуши, словно он перевоплотился в тигра и у него появилась шёрстка, обдающая этим самым теплом. И в радужке глаз его Чуя находил что-то тёплое, манящее, что-то такое, что он никогда не видел в очах других. Чёрт возьми, не понимал Чуя, почему же стало так душно?! — Неужели я кажусь со стороны таким безобидным? Какая жалость, — с нескрываемым сарказмом проговорил Чуя, намеренно надув нижнюю губу. Ацуши засмеялся, и в смехе его Чуя находил что-то волшебное. Такое мягкое, словно звенел колокольчик. Глаза его заблестели, переливались и сияли, а блики казались совсем крошечными солнечными зайчиками. Ацуши прикрыл рот рукой, и Чуе вдруг подумалось, что он с ним кокетничает, и непроизвольно слегка улыбнулся уголками губ вниз, мягко усмехнувшись. Сердце пропустило несколько сильных и волнительных ударов, и Чуя шумно сглотнул. — Это не должно звучать обидно, господин Накахара, — сладко пропел Ацуши, улыбнувшись ещё чуть шире. — Просто у Вас нет обоснованной причины, чтобы делать мне больно. И даже если так — Вы не сможете меня убить. Сила Тигра быстро залечит раны. Но не думаю, что Вам нужны лишние проблемы, верно? Как волновал сознание Чуи голос Ацуши, как упоительно он звучал, отголосками разносясь в его голове. Томный, приятный, бархатный — возможно, так показалось только Чуе — голос был настолько приятен на слух, что Чуя позволил себе расслабиться, глубоко выдохнув. И, казалось, Ацуши излучал из себя не просто доброту, а какое-то более глубокое чувство, более тёплое и приятное. И от него Чуя грелся, в груди его всё теплело и теплело, становилось даже жарко, что дышать было тяжело. По венам разносились новые бурные потоки крови, и щёки его алели. — А ты рассудителен, мальчик-оборотень. Но да, ты всё же прав, — с неким облегчением произнёс Чуя, уволившись на спинку скамейки. Он прогнулся в спине и шее, дёрнул плечами и, широко расставив ноги, сложил у колен руки. Лицо Чуи разгладилось, кожа показалось по-младенчески мягкой, приятной, что Ацуши невольно вздрогнул, поймав себя на мысли, что уже представляет, как будет целовать Чую в щёку. Но улыбку подавить в себе так и не мог. На расслабленные черты лица было так приятно смотреть, что Ацуши снова потерялся, погрузился в сладостный омут, в какой влёк его Чуя. Ацуши умолк, дышал так тяжело и часто, что Чуя начал даже беспокоиться за него, не понимая, почему у него сбилось дыхание и почему он так и не отрывает от него глаз. Казалось, тот даже не моргал. По крайней мере, закрывать глаза он стал не ежесекундно, словно бы даже играл с Чуей в гляделки. Ацуши словно весь обмяк: руки, плечи его были расслаблены, а в спине он чуть сгорбился. И только грудь стала чаще вздыматься, а глаза его опускались так томно, так плавно и по-особому медленно, что Чуя сам не мог оторваться. От созерцания столь необычной внешности. На ресницах Ацуши словно были совсем крошечные снежинки от припорошившего снега, или они сами состояли из их мельчайших частичек. И Чуя невольно улыбнулся, осознав, как они немного схожи, ведь у обоих была такая нестандартная наружность — брови и ресницы их не сказать, что были тусклых цветов, но и не сказать, что ярких, какие не очень выделяются на мраморной коже. А сравнивая мальчишку с расфуфыренными куклами, что он себе раннее часто заказывал, сильно намалёванных косметикой, что живого места не оставалось, Ацуши был восхитительным, так и манил Чую. И если раньше Чуя чувствовал себя не самым красивым мужчиной из-за подобного «дефекта», то рядом с Ацуши он ощутил себя особенным и не таким уж одиноким. Он обворожителен, думал Чуя, чёрт возьми, так по-детски прекрасен и от него исходит какое-то необычное тепло, что хочется к себе прижать. Сердце застучало уже больно, словно вот-вот готово было выпрыгнуть из груди. Словно хотело вырваться из неё и опуститься Ацуши в руки, там и остаться, чтобы знал — к нему Чуя испытывает какое-то такое необычное чувство, какие описать он попросту никогда не сможет и более того — будет мямлить, постесняется о таком говорить, не познав его ещё полностью. И он сильно стиснул зубы, что скулы и боковые зубы начали немного побаливать, еле сдерживая улыбку, что так старательно хотела показаться на его лице. И уголки губ предательски подрагивали, а глаза бегали из стороны в сторону, то вверх, то вниз, разглядывая Ацуши. Чуя будто бы раздевал его взглядом, но при том таким непривычно ему самому мягким, только лишь с лёгким ехидством, что пряталось в глубине глаз. Он смотрел на Ацуши с упоением так же, когда слушал его голос — мелодичный и лёгкий, словно трели самых певучих птиц. Чуя глубоко и томно вздохнул, наклонил голову к правому боку, вкушая свежесть, что разнеслась порывом ветра. Воздух казался непривычно чистым, какой лёгкие приняли с большой охотой. Рядом с Ацуши — таким лучистым, солнечным, как один большой солнечный зайчик или просто лучик того самого света, что снизошёл на Чую, освобождая его от тьмы и смрада этого мира, — казалось бы, фильтровался воздух, очищаясь от углекислого газа, дав большую часть пространства кислороду. Несмотря на сбивавшееся дыхание, на сильные удары сердца, словно прямо сквозь него проскользнула пуля, дышать стало так легко, что и Чуя чувствовал себя лёгким, воздушным, словно воздушный шарик с нарисованной весёлой мордочкой, но при том наполненным изнутри чем-то таким приятным и волшебным, упоительно сладким, что Чуя уже не смог подавлять в себе счастливую улыбку. Но отчего-то Ацуши всего передёрнуло, и он резко помрачнел. Слетела, стёрлась во мгновение улыбка, что так радовала глаз Чуи, с его лица, а в глазах не читалось прежнего счастья и умиротворения. Ацуши продрог, ему стало так зябко в одной лёгкой рубашке — с короткими-то рукавами! — что он непроизвольно сжался в комок, совсем как маленький котёнок. Руками он потёр предплечья, а по коже его молочно белой в момент прошлась волна мурашек, и Ацуши — маленький, нет, казавшийся сейчас крошечным и беззащитным, какого хотелось уберечь и защитить от опасности! — вздрогнул, направив грустные глаза вниз. — Ацуши, тебе холодно? — обеспокоено, непривычно даже самому себе ласково поинтересовался Накахара, чуть приподнявшись на скамейке и протянув руки к плечам Ацуши. И Чуя поймал себя на том, что чуть не болтнул «солнце моё». Он легонько огладил острые и хрупкие плечи, двинувшись вниз — к ладоням его, надавив на них своими. Так мягко, с нежностью, что Ацуши, несмотря на то, что продрог от порыва ветра, стало снова жарко в щеках, стремительно покрывавшихся краской. — Да, Господин Накахара, — тихо произнёс он, вскинув взгляд на Чую, с неким испугом на него взирая. — Совсем немного… — От волнение, что читалось в глазах Чуи, Ацуши засмущался. — Не переживайте, я просто не переношу холод — уж слишком плохие воспоминания о приюте он навевает, что мне становится не по себе. — Ацуши снова сильно вздрогнул, но уже оттого, что руки Чуи сместились к его талии. Чуя легонько сжал в руках Ацуши по бокам, талия его показалась ему до ужаса тонкой, а при том он с лёгкостью нащупал сквозь лёгкую ткань рубашки рёбра. Чуя с нотками печали вздохнул, понимая, что у бедного мальчишки и денег-то нет на особые деликатесы. И Чуя не на шутку встревожился, дав самому себе обещание откормить Ацуши любой ценой, пусть даже он был такого телосложения от природы. Подхватив Ацуши за подмышки, Чуя с лёгкостью его приподнял с места, словно тот и не весил-то ничего. Ну сейчас совсем как крошечный котёнок, подумалось Чуе, но ведь же, засранец какой, и меня выше! Повинуясь манипуляциям Чуи, Ацуши привстал со своего места и, сделав пару небольших шажков, оказался уже рядом с Чуей. Тот осторожно и заботливо усадил его между своих ног, мёртвой хваткой схватившись за его живот, притянув с силой к себе ближе. Просто вжал его в себя со спины! Ацуши на секунду почувствовал такое блаженство от тепла чужого тела, что прямо и обмяк в мощных руках Чуи, в его таких крепких-крепких объятьях. Он ощутил защиту со стороны, и от такой тесной близости у Ацуши в несколько раз сильнее застучало сердце, но было так приятно, он чувствовал себя полностью защищённым от холода, от всех невзгод, что его постоянно окружали, от всех несчастий, что не давали прохода и смутному счастью. Ацуши почувствовал себя по-настоящему счастливым рядом с Чуей. Ноздри его защекотал неистового приятный аромат, какой он чувствовал и раньше, но сейчас он казался необычным, таким… родным, смел про себя отметить Ацуши. От всех этих чувств, запахов, приятных ласк у него закружилась голова, а перед глазами от не испытываемого никогда прежде подобного удовольствия, подобного порыва чувств, всё стало плыть. И Ацуши уложил голову на плечо Чуи, в блаженстве прикрыв глаза. А чёрт возьми, думал Чуя, любовь-то с первого взгляда таки существует! Но ведь не думал же он, что такое могло когда-нибудь с ним случиться, да и в любовь как таковую он верить перестал ещё давно. Чуя плавно, осторожно, с особой аккуратностью, словно прикасался к фарфоровой куколке или к самой дорогой в мире бутылке красного вина, скользил руками по торсу Ацуши, подушечками пальцев чуть надавливал в некоторых местах, где отчётливо ощупывались проступающие кости. Ласкал Ацуши, гладил, как кота, обвивал руками, прижимал к себе, ловя тепло. Чуя опустился лицом к плечу Ацуши, легонько поцеловал его сквозь рубашку. В нос его ударил настолько приятный аромат — детский, Ацуши словно пах молоком, и даже без духов от его кожи исходил чудесный, волнующий сознание аромат, такой приятный, что от удовольствия Чуя закатил глаза. Носом он огладил его шею, сильнее вкушая запах, добираясь до самого подбородка. И, вновь спускаясь вниз, покрывал белоснежную шею Ацуши мягкими и нежными поцелуями, не сдерживая свой любовный порыв. Чуя совершенно не мог себя контролировать. Ацуши купался в ласке, никогда раньше не даренной ему, приютскому заморышу, для которого и любовь-то была раньше чем-то совсем неизведанным, непонятным чувством, какое к нему никто не проявлял. И то удовольствие, которое он получал от лёгких прикосновений губами к своей шее, было таким окрыляющим, казалось раньше невозможным, но сейчас до дрожи приятным. — Ацуши, поехали ко мне домой? — переместившись к уху Ацуши, томным и упоительно сладким голосом спросил Чуя. — Я угощу тебя лучшим вином из своей коллекции… Ты же не пробовал никогда изысков? Дома у меня их много. Есть всё, что ты пожелать себе не мог, — продолжал свои сладкие речи Чуя, нашёптывая на ухо Ацуши, обжигая тёплым дыханием. — Много шоколада, но, прости, горького. Но в вином прекрасно сочетается, уж поверь истинному гурману. Самые разные сорта чая таятся у меня в шкафах, и предостаточно имбирного печенья… У меня в квартире во много раз уютнее, чем в твоей лачужке, где только Дазаю и можно жить. Ты же заслуживаешь большего, верно? У меня дома полы с подогревом, полным-полно тёплых пледов, в которые можно завернуться и с удовольствием распивать вино. Только вдвоём. Есть мягкий коврик, квартира со всеми удобствами… А ты не волнуйся, я котов не обижаю, напротив, с большим удовольствием поглажу за ушком. Если захочешь. Исполню любую твою прихоть. А ещё и в машине у меня сиденья с подогревом, по дороге ты сполна согреешься… — Чуя подул Ацуши в ушко, отчего тот вновь мягко засмеялся. — Знаешь, чего мафиози или, ладно, конкретно мне не хватает в этой мрачной жизни? Любви, Ацуши. Хотя бы совсем немного ласки и тепла… — Огладил щёку Ацуши носом и легонько прикоснулся губами к отдающей жаром щеке. — Любовь мне была раньше не чужда. Привязанность? Да. Симпатия? В какой-то мере. Но не любовь, я не понимал это чувство. Но сейчас… Сейчас я его понимаю и чувствую. Сейчас я не хочу оставаться одиноким! — В голосе Чуи Ацуши чувствовал нотки отчаянья. — Ацуши, скажи, что ты не оставишь меня в одиночестве! Тогда становится так грустно, что даже алкоголь не спасает от этих унылых вечеров… Забавно, я и не думал, что благодаря своим частым прогулкам найду себе человека, который смог бы меня полюбить. Которого смог бы полюбить я… — Вздохнув, уже более мягко и расслабленно продолжил Чуя. — Скажу тебе так, Ацуши, ты настоящий сталкер. Я не раз тебя замечал краем глаза за своей спиной, — Чуя, улыбаясь, усмехнулся. — Не думал, что за такое короткое время, проведённое вместе с тобой, я так сильно привяжусь к тебе, что теперь и не хочется отпускать. Ну же, Ацуши, ты согласен? — Глаза Чуи блеснули, а на лице растянулась широкая улыбка. И пусть Ацуши вздрагивал, когда Чуя чуть повышал голос, когда неожиданно просил его остаться с ним, он с таким блаженством слушал его. От его тихого, томного голоса Ацуши немного подрагивал, как маленький котёнок фыркал, когда тот щекотал его своим дыханием, игрался с его небольшим хвостом, перебирал пальцами его локоны, слегка тянул вниз и цеплялся коготками и, поднеся медные пряди к носу, вкушал чудесный запах. Волосы Чуи действительно были как шёлк. А когда Чуя закончил свои сладкие речи и, не выдавая волнения, ждал ответа Ацуши, он обхватил его за шею и притянулся к самому его лицу. — У меня нет повода Вам отказать, — шепнул Ацуши прямо в губы Чуи, чуть склонив голову в бок и широко, счастливо улыбнувшись. Глаза его сверкали, мелькали огоньками радости. Тёплое дыхание и такой же тёплый взгляд, направленный прямо Чуе в глаза, просто вынудил его улыбнуться. И Чуя улыбнулся. И он почувствовал себя счастливым как никогда. Как никогда себя счастливым не чувствовал, даже в тот вечер, где в лучшем баре ему дали попробовать в самый первый раз изысканное вино, стоящее целое состояние! Чуя потянулся к губам Ацуши — таким мягким, нежным, никем раньше не пробованных. И у него ещё сильнее потеплело в груди, потеплело так, что, казалось, у него там внутри разожгли огонь, что сердце его воспламенилось! И губы Ацуши были во сто крат приятнее на вкус, чем у тех испробованных многими людьми шлюх, что Чуя себе заказывал, во сто крат мягче, какие хотелось бы целовать и целовать. И Чуя целовал. Мягко и нежно-нежно сминал его губы, своим язычком игрался с язычком Ацуши, его кончиком щекотал нёбо, водил по ряду белоснежных зубов. Учил как правильно, как нужно, чтобы Ацуши повторил. И Ацуши повторял за ним, подражал его движения и чуть слышно постанывал ему в губы, прижимался к тёплому телу и ловил нежность и ласку. Ацуши млел, млел от прикосновений Чуи и губами, и руками. В его руках. И не хотел, чтобы Чуя его отпускал. И кожа Чуи теперь не казалось такой мертвецки бледной, она словно обрела живой цвет и приятный румянец на щеках. Маленьким комочком счастья не назвать, подумал Чуя, оторвавшись от губ Ацуши, а вот большим комком тем более… — Ацуши, ты ведь не против, если я буду называть тебя своим Ангелом? Что спас меня от одиночества и кромешной тьмы.