Непознанное

— Неопознанная летающая хрень, — уверенно определяет Курьер с таким видом, будто он — дипломированный специалист по неопознанным летающим хреням. А в ответ на удивлённый взгляд Волка тыкает пальцем: — Вон, гляди. Неопознанная летающая хрень где-то на уровне девятого этажа. — Не летающая, а застрявшая, — занудно поправляет Волк. — И не неопознанная хрень, а воздушный змей. Вместо того чтобы обидеться или пробурчать: «Какой ты скучный!» — Курьер делает чертовски испуганные глаза; Волку даже на мгновение хочется обернуться и проверить, не стоит ли что-нибудь жуткое за спиной, раззявив клыкастую пасть. — Воздушный змей — это ещё страшнее! Ты прикинь, от него же нигде не спрятаться! Пройдёт сквозь окно на любом этаже, опутает длинными щупальцами и сожрёт, даже пискнуть не успеешь! — У змеев нет щупалец, — опять занудничает Волк; но Курьер снова тычет пальцем в сторону девятого этажа: — Как это нет, когда вон они! С Курьером не поспоришь: воздушный змей и правда шевелит щупальцами. То есть не шевелит, конечно; это просто ветер колышет длинные бумажные полоски, а в темноте чудится, будто... Волк протирает глаза и ошарашенно толкает Курьера в плечо: ты гляди, что натворил! Воздушный змей жадно шевелит чёрными щупальцами, с которых на асфальт капает густая жижа; подбирается ближе к окнам девятого этажа, и видно, что никакой нитки у него нет, что нигде он не застрял, а летает по своей воле и выслеживает добычу — и вот, кажется, выследил, потому что просачивается сквозь оконное стекло в чью-то кухню. — Ко-нец, — равнодушно поджимает губы Курьер. — В смысле, им конец — тем, кто там живёт. Сейчас воздушный змей их сожрёт — а ты бы видел, какая у него пасть и сколько у него зубов! И язык раздвоенный — чтобы, значит, двоих за раз хватать, а щупальцами себе помогать. «Надо их спасти, — думает Волк; не столько думает, сколько ожидает этого от Курьера. — Ну же, ты вечно хочешь всем вокруг помочь; а у меня когти и зубы, и ты сейчас скажешь, что...» Курьер откидывается к спинке скамейки и покачивает ногой, точно плевать он хотел на тех, кого сожрёт воздушный змей, и на тех, кого он ещё может сожрать, если его не убить, — словом, на весь этот дом он хотел плевать. А они ведь почти живут в этом доме; по крайней мере Волк и тётушка Хельга точно живут. И сколько же времени понадобится воздушному змею, чтобы добраться до шестого этажа?.. — Чего ты на меня так смотришь? — приподнимает брови Курьер. — Жду, когда ты предложишь всех спасти, — честно признаётся Волк. Курьер громко смеётся — непривычно громко и жестоко, так что Волк даже вздрагивает. — Я — и спасать? Я — и жертвовать своей жизнью? Да ты в своём уме? — Я в своём, — кивает Волк, — а вот ты не Курьер, — и от этого признания-понимания становится невообразимо легко: настоящий Курьер всё такой же, всё так же готов спасти всех и каждого. А это просто кто-то прикидывается Курьером; и умело же прикидывается, он поначалу честно поверил... — Ну наконец-то! — опять смеётся не-Курьер. — А я-то думал, когда же ты догадаешься, когда же заметишь мою чёрную кровь... У воздушных змеев кровь чёрная и горькая, ты не знал? — он запрокидывает голову, хохоча, и на шее у него проступают чёрные-чёрные вены. Выходит, это сон? Очередной сон, и значит, что сейчас... Ведь другие-то сны больше не снятся. Волк бы рад спрыгнуть со скамейки, да ноги подгибаются — от страха, что ли? А не-Курьер набрасывает на голову капюшон — такой тёмный и глубокий, что из-под него только глаза сверкают, — за горло поднимает Волка в воздух и вонзает в живот серебристые ножницы; и из живота льётся чёрная-чёрная кровь и змеятся длинные щупальца, точно внутри сидел, дожидаясь своего часа, ещё один воздушный змей... Вместо воздушного змея Волка проглатывает чёрная-чёрная пустота — и он летит далеко и глубоко вниз, разбрызгивая кровь; и в глазах рябит от множества лестниц, которые точно бы высовываются из стен за считанные секунды и отращивают свои ступени в самых немыслимых направлениях. Когда-то Волк видел такие лестницы на картинках, но память утекает вместе с кровью, и в голове только ветер свистит. Все сны заканчивались, когда ножницами вскрывали живот, — а здесь он всё ещё продолжает спать. Что за ерунда? Кому понадобилось оставлять его в этом сне, не выпускать наружу, на свободу, в больничную кровать и тишину палаты?.. «Едят ли кошки мошек? — равнодушно думает Волк. — Ест ли волков чёрная пустота?..» Так или иначе, пищевод у чёрной пустоты заканчивается, и Волк наконец-то шлёпается в желудок. То есть не шлёпается, а приземляется мягко и осторожно, точно он не Волк, а воздушное белое перо. Да и желудок оказывается вовсе не желудком, а поляной с мягкой тёмно-зелёной травой, над которой мерцают звёзды, складываются в подобие ушей, глаз, оскаленной пасти... Звёздный волк подмигивает с неба, и Волк скрещивает руки на животе, чтобы не чувствовать ноющей боли. А потом над ним склоняется Курьер и просит: — Вставай, пожалуйста! — и голос у него звенит от напряжения. Волк медленно садится, отряхивается от налипшей травы. Курьер опускается на корточки и озабоченно заглядывает в глаза. — Ты как? Идти сможешь? Я бы взял за руку, но не могу, сам видишь, — он демонстрирует ладони, сложенные лодочкой, полные жидкого воска. В воске колеблется фитиль, и пылающий на кончике огонь оставляет причудливые тени на лице Курьера. — Я могу, — кивает Волк и понимает, что ни капли не врёт. Из живота всё ещё сочится кровь и то и дело показываются щупальца, но боли уже не осталось ни капли. Ради такого можно и подольше не просыпаться. — Тогда пойдём скорее, — радостно подскакивает Курьер. — Она попросила быть твоим проводником, и я тебя проведу. — Она? — переспрашивает Волк, вставая с травы. — Она, — кивает Курьер и пожимает плечами: — Я не могу здесь произносить её имени; и ты тоже не произноси. Но ты поймёшь, о ком речь, если уже не понял. У них двоих всего одна знакомая «она»; и Волк понятливо кивает: конечно, никаких имён, ведь здесь... Чёрт знает, что здесь происходит, так что лучше никому и ничему не верить. Никому и ничему? Волк застывает на полушаге, склоняет голову, прищуривается: а не поползут ли чёрные вены по шее у этого Курьера? Один не-Курьер его уже обманул и воткнул ножницы в живот; а что может задумать следующий? Курьер останавливается, вздыхает — и огонь в его ладонях бьётся и пульсирует, почти как сердце. — Я догадывался... — Он потерянно глядит в глаза; а потом вдруг улыбается: — Надо держать ухо востро — никогда не знаешь, кто шастает по ночным улицам, верно? — Верно! — с облегчением смеётся Волк и, нагнав, слегка сжимает его плечо. Они идут сквозь траву, и трава с каждым шагом всё выше и выше, достаёт уже до колен, до бёдер, вот-вот начнёт щекотать локти. Огонь в ладонях Курьера разгорается всё сильнее, вовсю облизывает кожу красными языками; и Волку чудится, что сейчас огонь перекинется на траву, станет огненной стеной, и им придётся шагать сквозь пламя, чтобы оказаться... Оказаться где? По ту сторону огня? — Мы пришли, — таким же звенящим голосом объявляет Курьер, и Волк замечает слёзы на его щеках, но спросить ничего не успевает: из тёмных зарослей травы, достающей до пояса, выходит т...то есть она — с ярко-жёлтыми глазами и плащом из совиных крыльев. — Дай мне руку, мальчик, — она протягивает ладонь, и Волк шагает навстречу и осторожно сжимает её пальцы. — Идём; только не оборачивайся. «А как же Курьер?» — вертится на языке, но Волк не решается нарушить тишину, полную пения сверчков. Да и ответ очевиден: Курьер в порядке, с ним всё будет хорошо. Чтобы у неё — и кто-то не в порядке? Невозможно. Сквозь высокую траву они выходят к реке, мерцающей в лунном свете; и она неожиданно отпускает руку: — Ложись в воду, мальчик, и плыви по течению. Волк, сглотнув, подходит к берегу и застывает, не решаясь шагнуть в воду. Как-то стыдно признаться, что он совершенно не умеет плавать, — то есть в облике волка, конечно, умеет, а в облике человека плавал так давно, что всё на свете забыл. — Не бойся, мальчик, — улыбается она. — Это же твоя река, гляди! Не веря своим глазам, Волк часто моргает — но река больше не мерцает в лунном свете, река сама — лунный свет. И луна зовёт к себе, манит из воды тягучим серебристым пением... Волк не осознаёт, когда оказывается лежащим на спине среди лунного света, который мягко несёт куда-то вдоль берегов, заросших тёмно-зелёной травой. Кровь внизу живота давно запеклась чёрной коркой; а даже если бы она лилась по-прежнему — какая разница, если ты плывёшь по лунному свету, целиком и полностью отдавшись на его милость? «Чёрная пустота не ест волков, — удовлетворённо заключает Волк. — Потому что волки плывут по лунной дороге». И закрывает глаза. *** Когда Волк открывает глаза, на него таращится трещинами больничный потолок — хорошо хоть не чёрные щупальца прямо на лицо свисают, и на том спасибо. Проморгавшись, Волк понимает, что потолок никуда не таращится; просто трещины удивительным образом складываются в подобие глаз, особенно если глядеть на них спросонья. И откуда эти мысли про чёрные щупальца?.. — Доброе утро, — здоровается знакомый голос. — Ты как? Волк поворачивает голову — на соседней кровати сидит взъерошенный Курьер, почему-то с перевязанными ладонями. Интересно, что с ним?.. Сон всплывает в памяти мгновенно: и воздушные змеи, и высокие травы, и Курьер со свечой в ладонях... О. О! — Ты и правда... — начинает Волк, но Курьер обрывает его торопливым кивком: — Да, я держал свечу. Но она... то есть тётушка Хельга сказала об этом не разбалтывать. Но всё это было, честное слово. И как ты себя чувствуешь? Прислушавшись к ощущениям, Волк медленно кивает: — Лучше. На самом деле — гораздо лучше, ведь утро началось не с традиционного выдоха-стона и ощупывания повязки. Более того, рана почти не ощущается, будто он спал несколько недель и всё успело как следует затянуться. — Вот и замечательно, — улыбается Курьер. — Кстати, я тебе принёс книжек. Если хочешь, могу даже вслух почитать, — он лезет в лежащий на кровати рюкзак, вытаскивает книгу... И от этого движения на бинтах у него проступает чёрная-чёрная кровь.