В мире Чимина

Чимин – простой, как три копейки, наивная глупая птаха пухлощекая, деревня деревней, даром, что стереотипов простонародных о голубой любви не перенял. А стоило бы. Уж Юнги по крайней мере от этого было бы легче. В мире Чимина – как в манхве для детишек средней школы, для девчонок старшей школы тоже, может быть. Все всегда просто и понятно, а если непонятно, то обязательно весело, и обязательно разъясняется потом. В мире Чимина – холодные и замкнутые чуваки с эмоциональным запором всегда оказываются самыми добрыми. Может, поэтому выбор Чимина пал на Юнги. Вот только Мин не в манхве живет, и даже не в подростковом романе. Он не холодный и не замкнутый, и не добрый уж точно, он не соответствует всяким чиминовским цун-цун, дере-дере и прочим несуществующим в реальном мире извращениям. У него нет эмоционального запора, он просто заебан жизнью двадцать четыре на семь. На нем висит блядский исследовательский проект навязанный любимым профессором, потому что тема эссе Мин Юнги оказалась жуть какой интересной, а там и до академической публикации недалеко. Он стоит за стойкой в кофейне уже вторую смену, потому что суббота, а по выходным он всегда устает до полуобмороков и живет на тройном эспрессо, от которого звенит в ушах и трясутся руки. И даже в свое четко отмеренное свободное время он не может спать толком, потому что не привык высыпаться, потому что глупая увлеченность ритмом и рваными строчками рвется наружу и острые колючие буквы должны вылиться на бумагу. У Мина Юнги нет ни времени, ни сил на то, чтобы социализироваться или проявлять буйно свои эмоции. Он сам себе целый мир, в который глупым птахам лучше не соваться. Чимин приходит каждое воскресенье, обкладывается книгами, так, что рыжую макушку почти не видно, и Мину иногда становится его почти жаль, не то, чтобы у него было время следить за посетителями, конечно. Но рыжий справляется без кофеина, а значит, дела у него не так плохи; он глотает горячий шоколад с экстра сливками, и у Юнги даже от представления невыносимой сладости сводит зубы. Чимин мучается с час примерно над графиками и таблицами, потом приходит тощий пацан красноволосый, начинает мельтешить и смеяться, и у Юнги не хватает выдержки за всем этим наблюдать. Обычно эта парочка веселится с час, гогочет до раскрасневшихся щек, проливает какао на коленки и пол, оставляет за собой липкие пятна, которые вытирать – морока та еще, а потом уходит. Тогда Мин, наконец, может вздохнуть спокойно. В это воскресенье что-то явно пошло не так, потому что Чимин пыхтит над заданиями уже с часа полтора, а второй мальчишка приходить явно уже не собирается. Когда подходит к концу второй час, рыжая макушка едва ли не дымится. Пухлощекий парень несколько раз несмело поднимает глаза на сонно-хмурого Юнги, и, в конце концов, тот приносит замученному идиоту какао, которое потом спишется с его зарплаты как пролитое или испорченное. - Что у тебя тут? – спрашивает Мин, сам не зная, зачем. Просто воскресный полдень, а в кофейне пусто, наверное, из-за мерзкой погоды, осеннего ливня бушующего за окном. Парень краснеет, заикается, показывает какие-то графики в экселе, и Мин погружается в функции с головой, потому что Чимин подался зачем-то в экономику, которую Юнги берет майнором уже второй год и для него это все уже давно пройденный материал. Он объясняет что-то, чертит на бумаге линии, подписывает графики, закрашивает треугольные и прямоугольные области, а Пак Чимин становится все краснее с каждой минутой. Юнги не думает, что это из-за значительных умственных усилий, он сомневается, что деревня-Чимин вообще на таковые способен, по крайней мере, в сфере экономики. Но другое объяснение чужих красных щек Мин даже искать не хочет, не то, чтобы его вообще это волновало. - С-спасибо, - выдавливает Пак, сверкая огромными глазищами. Его волосы растрепаны, щеки раскраснелись, а улыбка едва ли помещается на лице. Комичный персонаж, тоже. Юнги не думал, что кто-то переплюнет его с его зелеными волосами в уровне клоунизма. Мин пожимает плечами и проходит обратно за стойку. Дождь закончился, в дверь вваливается стайка подростков, шмыгая носами и оставляя за собой мутные потоки воды на светлом полу. Чимин выскальзывает за дверь, глядит на Мина как-то странно-разочарованно. Или Юнги просто показалось. Он едва не проливает кофе мимо чашки, но вовремя спохватывается. С их нечаянного воскресенья привычный распорядок Юнги меняется. Чимин приходит в субботнее утро, машет приветливо, едва не сверкает от счастья, что выглядит потрясающе нелепо посреди промозглой невыносимой осени. Он устраивается прямо за стойкой, сбоку от Юнги, бросает в его сторону невинные взгляды, рисует в тетради толстых слонов и бледные тонкие запястья. - Тебе бы художником стать, - отмечает Мин как-то, когда у него выдается свободная минута. Чимин моментально заливается краской, закрывает рукой карандашные наброски, но Юнги видел уже собственную бесстрастную физиономию на месте строгих графиков и беспорядочных конспектов. Он улыбается почему-то, а Чимин смотрит не волком, а птенцом нахохлившимся, и Мин думает, что если бы умел рисовать, нарисовал бы Чимина-птенца, определенно. Когда рыжий допивает свой третий какао и уходит, он оставляет на стойке разлинованный листочек с завершенным уже рисунком, и Юнги смеется, думая, что Чимину пришлось сильно постараться, чтобы лицо Мина выглядело прилично, а не как у опухшей лисицы. Они и в универе пересекались иногда, правда, Мин никогда не обращал на это внимания. Вечером, глядя на рисунок, он припоминает, действительно ведь мельтешил кто-то рядом круглощекий и рыжий, гоготал на весь холл вместе с тощим красноволосым мальчишкой, а иногда сидел рядом за обедом и чиркал что-то карандашом в истерзанных тетрадях. Очередная встреча не становится для него чем-то удивительным. - Утро, - бросает он хмуро неприлично бодрому Чимину в невыносимое начало понедельника. Он успевает заметить, как округляются глаза и Чимина, и его друга. - Доброе! – кричит ему в след рыжий с десятисекундным опозданием, и Юнги становится самую малость легче. Только затем, чтобы продолжение дня сделалось еще более поганым. Чертыхаясь у дверей кампуса, Мин обнаруживает, что забыл зонтик. На улице льет как из ведра, он уже почти опаздывает на свою смену, да и автобус он упустил думая, что несерьезно, ведь соседняя остановка как-никак. Решив, что плевать, он выходит под дождь и бежит в конец соседнего квартала. Отжимает вещи в раковине, сушит волосы в туалете и думает, что выглядит прилично, а если и неприлично, то всем все равно наплевать. На следующий день он не может встать с кровати. Голова раскалывается, щеки горят, будильник прозвонил уже восемь раз и сдался, на часах пятнадцать минут четвертого. Он проспал пары и начало своей смены, голосовую почту даже открывать не хочется. - Плевать, - выдавливает Юнги, хрипит отчаянно, горло будто распухло и воздух пропускает с трудом. Звонок в дверь - словно контрольный в голову. Выносит воспаленные мозги, размазывает по стенам. Юнги двигается со скоростью черепахи, потому что картинка перед глазами мутится и плывет, а мышцы и кости выламывает лихорадкой. - Ты что здесь делаешь? – почти шепчет, когда взгляд фокусируется, наконец, на рыжих волосах. - Я-я узнал твой адрес в учебной части, - его голос дрожит смешно, почти не бьет по ушам, но у Мина глаза все равно закатываются, а тело не чувствуется совсем. Чимин теплый, а Юнги холодно очень. Так холодно, что мышцы судорогой сводит, а Пак еще и норовит уйти, выскользнуть из объятий, оставляя Мина одного в ледяной промозглой осени. - Ну, подожди ты, - умоляет смешно, руки отбрасывает. – Минуту подожди, я хоть лекарства достану, загнешься же тут на моих глазах… Смысл слов теряется мгновенно, а зрение внезапно становится странно слишком четким. Чужие щеки опять раскраснелись, а в карих огромных глазах чуть не слезы дрожат от отчаяния. Он уходит, и Мин закрывает глаза. Чего и стоило ожидать. В соседней комнате гремит, и Юнги давно уже подозревал, что в его доме полтергейсты водятся или призраки, домовые на худой конец. Обычно он бы струхнул пиздец как, но в конкретный момент ему уже все равно. Ему темно, пусто и холодно, эта осень явно положит ему конец… Чимин возвращается, поит бульоном с химическим привкусом, но все лучше, чем ничего, кутает в одеяла, готовит горячий чай. Заставляет глотать таблетки распухшим болезненным горлом, а потом устраивается рядом, дыхание шелестит листьями в осеннем сознании Юнги, горячие ладони растапливают иней в изломанных ветках его пальцев. - Я люблю тебя, хен, - говорит Чимин тихо, когда думает, что Юнги не слышит. Деревенский простак, наивный птенец, раздражающий до зубовного скрежета. Все время находится рядом, смотрит, и в глазах чуть ли не сердечки сияют. Думает, что все в жизни просто и понятно, что все получится так, как ему хочется. Несносный, лезет вечно не в свое дело, думает, если холодный – надо согреть, если больной – лечить. Если бы Юнги мог сейчас мыслить здраво, он бы точно залепил оплеуху идиоту наивному. Рассказал бы, что нельзя всем верить, нельзя любить, нельзя раскрываться так просто, сказал бы, что жизнь – не манхва для глупых школьниц. Вот только в мире Чимина любовь всегда взаимная. Пусть так оно и остается, решает Юнги. Со всем остальным он разберется сам.