Don't fly away

Бетон мягко шуршит под подошвами старых конверсов, поднимаясь тихими стайками и оседая на обуви, будто обнимая. Свет слабо пробивается через затянутые пылью окна, делая и без того мрачное помещение ещё темнее. Вот только парню с его бесконечно светлой улыбкой глубоко плевать на эти мелочи. Для него эти стены хранят смех и искренние улыбки, мощные танцевальные биты и взгляды украдкой. Да и много чего ещё, что просто не умещается в слова. Под этой крышей шатен испытал столько, что ни одна тёмная ночь не смогла бы омрачить светлую память прекраснейшего отрезка его жизни. Пусть он и закончился дырой в груди. Хосок меланхолично распинывает в стороны мелкие камешки и напевает себе под нос что-то из новинок радиоэфиров, а перед глазами мелькают фантомы прошлых дней. Вот они, младше лет на семь, бегают по ещё новой для них территории, удивляясь, как такое старое здание смогло сохраниться так хорошо. Вот они отмывают эти самые окна, пропуская свет в просторное помещение, настраивают колонки и прилаживают зеркала, создавая собственную танцевальную студию, только для них двоих. Эти зеркала до сих пор отражают запущенное помещение, а колонки ждут возможности сыграть. Были отблески огня и тёплые, доверительные разговоры посреди ночи, когда больше нет этого веселья, искреннего или напускного. Только отчаяние молодости и откровенность дружбы, яркие мечты и несбыточные планы. После были влюблённые улыбки, но не друг другу, а той девочке с параллели с длинными волосами и родинкой на щеке. И полные боли взгляды, потому что у него нет таких длинных волос, и родинок не так много, но тоже очень хочется, чтобы друг смотрел на тебя так, влюблённо и трепетно. Ещё были тяжёлые вздохи, полные душевной боли от первых неудавшихся отношений, крепкие объятья поддержки и улыбки облегчения, спрятанные на дне глаз. Потому что это снова только его рыжик. Только ему принадлежит его очаровательный смех и сильные руки. А вот сейчас мелькает тот день, тот час, когда накал в груди достиг предела, и Чон сдался ему, смотря в родные глаза и уверенно произнося те самые слова. Вот только откровенная паника стала неприятным ответом. А ещё отшатывающийся, как от огня, лучший друг, что уже несколько лет заставляет сердце биться в унисон со своим смехом. Что одним своим существованием зарождает в Хосоке желание жить, дышать и улыбаться. Даже после того, как на его «люблю» ответом стало долгое молчание и хриплое «Через неделю я навсегда уеду из Кореи». Чон улыбается странно: непонятно, чего там больше, боли или счастья. Его друг, его любимый друг наконец сможет исполнить свою мечту, там, за океаном. Он сможет сиять ярче самых мощных звёзд. Для Хосока он уже ослепительнее солнца, а теперь это смогут увидеть все, потонув в его сиянии. Вот только его рядом не будет – он будет ждать здесь и провожать самолёты пустым взглядом. Ждать без надежды на то, что когда-нибудь эти глаза посмотрят на него хотя бы с долей той любви, что до сих пор горит в сердце парня. Любви, что хватит на двоих. - Пока ты сияешь, я в порядке. Шёпот ударяется о пустые стены гулким эхом, резонирует с нутром единственного посетителя и его слезами сквозь широкую улыбку. Он будет в порядке. Самолёт уже завтра. Если выйти сейчас, он успеет помахать улетающему самолёту. Пусть его там и не ждут, Хо хочет видеть в последний раз его след. Его, ради кого сердце гоняет кровь по телу, а не остановилось с холодным «Не хочу тебя видеть». Его, Хосока, любовь, как и сердце, Чимину не нужны, но иначе нет смысла. Ничего не имеет смысла. Потому что это всё уже принадлежит ему и будто принадлежало изначально. - Пока ты сияешь, я в порядке, - как мантру, повторяет Хосок и выходит, скорее инстинктивно беря направление на Инчхон, туда, где начинается взлёт Пака и его падение.

***

За окном мелькают дома, машины, дороги, дороги, дороги. Билет жжёт руку, а чемодан грузом лежит почему-то на сердце, а не в багажнике. Никаких пробок, никаких задержек, никакого времени хорошенько подумать. Хотя он сам себе его почти не оставил. Никаких сообщений. Одно «останься», и Чимин на ходу выпрыгнул бы из машины. Но ничего. Хотя откуда Хо знать об этом, когда ему слишком красиво сыграли партию безразличия с толикой презрения? В голове тот самый зал, где бетонный пол и солнечные зайчики бегают по любимому лицу. Где смех отражается от стен и возвращается троекратно усиленный и накрывающий с головой. Потому что это его смех. Где музыка скользит под кожей, а от движений кровь закипает. Где осталось его сердце, грязное, лживое, но живое. Подаренное без слов и без осознания нового владельца. Втихаря врученное и запечатанное в улыбающихся солнечно глазах. Звонок. Радость надежды сменяется почти раздражением. Мать. Знает ведь, что её сынишка может сбежать под влиянием слабости - эмоций, вот и проверяет. «Еду», «Да», «Успеваю» - вот и весь разговор. Как в тюрьме. Хотя нет, не как. Родители превратили его мечту о танцах в способ разбогатеть, превращая собственного сына в животину без воли и личности. Там, за океаном, его ждут сцена, камеры и холодные безликие люди, пропитанные жаждой славы и сладкой жизни. И Чимин даже когда-то считал это заботой, сам горел этим волшебным, проклятым словом «сцена». Его воспитывали так: хочешь выжить – не показывай чувств. Надень маску посимпатичнее и улыбайся. Улыбайся друзьям и врагам. Улыбайся, пока пожимаешь руку и пока вонзаешь нож в спину. Улыбайся смешной шутке и едкому оскорблению. Улыбайся, когда хорошо и когда больно. Даже когда никак. Улыбайся. И Чимин улыбался. Всегда мило, тепло, вызывая умиление и ответную улыбку даже у самых чёрствых людей. Он сиял, умирая внутри, сгнивая, как наливное яблоко с червяком внутри. А потом появился Хосок, которому не шли маски, у которого каждая эмоция – от сердца, а каждое слово честнее правды. И маски сломались у Пака в руках, так и не дойдя до лица. Это была любовь с первого взгляда, звука, вздоха. И только тогда, глядя на этот сгусток искренности, Чим понял, насколько прогнил сам. Это не только воспитание: ему нравилось то, как на него смотрят, как легко получается обманывать, предавать, добиваться своего. Как хорошо становится от каждой дозы наркотика внимания. Вот только рядом с этим человеком вся эта муть внутри кипела, распирала, мешала, отравляла до боли в каждой клетке. Невыносимо, но без Хосока было ещё невыносимей. Поэтому Пак вцепился в него всеми конечностями и взрывался счастливой радугой от каждого взгляда. Только с улыбкой Чона для парня вставало солнце, а когда за ним закрывалась дверь, наступала ночь. И вот сейчас Чимин ехал в царство вечной тьмы, куда сам так хотел окунуться. В тот день, когда Хо произнёс желанные слова, что обожгли нутро перекисью, Чимин сам просил родителей отправить его в Нью-Йорк, как те давно хотели. Потому что испугался. Собственной грязи испугался, в которой даже любовь его извозилась, потрепалась и лишь чудом не сгнила окончательно. Он не хотел её показывать такой, не смог бы. И так отдал своё сердце на хранение этому лучику света, сам бы чужое испортил, негде хранить такое сокровище. Ни здесь, ни внутри, где дряни больше, чем внутренностей. Именно поэтому тогда, в тот день, Чим в первый раз за много лет надел перед своим возлюбленным маску, отталкивая, прячась, спасая. Спасаясь. За окном мелькнул знакомый силуэт. Аэропорт в двух шагах, а этот дурак идёт пешком, неизменно улыбаясь. Дурак. Его дурак. Внутри что-то замыкает, словно действительно встало солнце, и парень увидел при свете дня свою глупость. Какую ошибку чуть не совершил под влиянием страха. Решимость пришла также быстро, как и озарения. Хватило только взгляда на родную макушку и стоптанные в мясо новые конверсы. «Остановите». Звучит грубо, но это уже не важно. Чимин выбегает на трассу, безрассудно несётся сквозь поток, надеясь в этом аду не потерять острые плечи, что уже скрываются вдали, пока их обладатель бредёт вдоль ограждения, скользя невидящим взором по тропинке. Шины скрипят позади, гудки от испуганных водителей оглушают, но Паку плевать. Он бежит до горящих лёгких, до ноющих ног, но быстрее, пока маленькая точка вдали не превратится в любимые глаза, лицо, руки, улыбку. Того, ради кого стоит купать внутренности в кислоте, лишь бы сделать их хоть немного пригодными для хранения чужого сердца. Тяжёлое дыхание доносится до потерянного в своих мыслях Хосока, и он оборачивается, застывая в ужасе. Его наваждение здесь. Не улетело, не покинуло. Или это бред воспалённого мозга? Но нет. Плод воображения не может так натурально морщиться от тяжёлого дыхания, по нему не будет так натурально скатываться пот, а в глазах не может быть такой решительности, просто потому что его мягкий Чимин не может быть таким: давящим, непробиваемым, как цунами. Тем не менее это он, живой, тёплый и уверенный в каждом своём движении. Он откашливается, приводя в порядок связки и мысли. А после поднимает глаза на старшего, прошивая его насквозь, как автоматная очередь. - Я соврал, потому что любить такого, как я, невозможно. Повисает тишина, в которой плывёт рёв самолётов и мерное жужжание ментального соединения. Словно слова Пака – пароль, и теперь связь восстановлена, позволяя Хосоку уловить все сомнения парня, всё то, что он вкладывал в одну эту фразу, все его страхи и ту темноту на дне глаз. Тот же улавливает обещания быть рядом, даже если эта темнота погребёт их обоих. Больше не нужны ни слова, ни объяснения, ни действия. Они уже знают. Всё знают. Хо делает шаг навстречу, протягивает руки, а его уже целуют жадно, будто желая напиться, напитаться его теплом. Ему не жалко, он делится, поглаживая по спине и целуя в ответ, даря всего себя в обмен на истощённое ложью сердце. Сколько они так стоят, не знают оба. Но знает таксист, что всё ждал на обочине с вещами, но даже выключил счётчик, когда увидел счастливые глаза парней, что всё же вернулись. Мужчина даже не особо сопротивлялся, когда старший назвал адрес на окраине, где давно нет людей. Просто заводит мотор и молча отъезжает. Если мирок этих ребят спрятан так далеко от людей, он их туда доставит. Просто потому что так по-настоящему правильно. Уже родные стены встречают сумерками и пылинками, кружащимися в лучах заходящего солнца. Сумка падает где-то у входа, чемодан прокатывается чуть дальше, но это не важно. Сейчас мир замкнулся на кончиках пальцев и ритме дыхания, одного на двоих. В самом углу, парни помнят, лежит старый, но чистый матрац, сами его покупали, чистили, прятали. Всё в таком же молчании они идут к нему, как к старому другу. Им даже не нужно отрывать взгляд от глаз друг друга: это их мир, здесь даже случайный камушек на своём месте, знаком и безопасен. Руки скользят по ткани испуганными птицами, а губы всё летают рядом, ища возможности соприкоснуться, но так и не находя лазейку между стенами смущения и растерянности. Хрупкость момента оседает на коже тонкой изморозью, и каждый из них боится её спугнуть ненужной никому страстью. Но вот пальцы касаются кожи, запуская мириады мурашек и цепную реакцию: смазанный поцелуй, летящая в сторону футболка, щелчок ремня, треск стекла под отлетевшим конверсом. Уже нет вспуганных птиц, есть только жадные звери, голодные до сладких вздохов, жара тела и вкуса кожи. В глазах взрываются вселенные в честь чужого сердца в руках, а по телу нейроны устраивают целые светопреставления от касания кончиками пальцев. Безумные улыбки не сходят с губ ни на секунду, даже когда тянущая боль чуть не разорвала Чимина пополам. Ведь он знает, кто доставляет эту боль и что будет после нее. Души соединяются без слов, сливаются телами, сердцами и нутром. И больше нет чужого сердца в руке: есть только одно, большое, живое в их общих объятьях. И нет границ, нет лжи, нет никого важнее. Потому что он – это ты, а ты – это он.