Очки

Ячи знала, что все члены волейбольного клуба рано или поздно получали мячом в лицо. Как как-то назвал это Суга-сан, проходили боевое крещение. Хината вообще принимал подачи носом с незавидной регулярностью, что заставляло Ячи беспокоиться, но, видимо, у него уже выработался к этому иммунитет. Даже сама Ячи однажды получила в лицо знаменитой планирующей подачей Ямагучи и, кто бы мог подумать, сама же успокаивала его после этого. Но в этот раз все было не так. Кажется, что-то пошло неправильно с блоком, или мяч попался особо драчливый, или атака Асахи-сана вдруг эволюционировала… но когда Цукишима рухнул на выстланный деревом пол спортзала, прижимая руки к лицу, у Ячи внутри все скрутило. Это же был Цукишима. Не Ямагучи, принявшийся бы извиняться перед атакующим за свое несвоевременно возникшее лицо, не Хината, которого больше бы испугал не удар, а разъяренный его рассеянностью Кагеяма, и даже не Даичи-сан, перед которым самому мячу захотелось бы извиниться… это был Цукишима. Мяч должен был осознать все масштабы его презрения и в целях собственного самосохранения развернуться и полететь обратно. Такие бессвязные мысли стояли гулом в голове Ячи, пока она дрожащими руками вытаскивала аптечку из кладовки. Из спортзала доносился громогласный топот и гул голосов. Громче всех был, разумеется, Асахи-сан, голос которого звучал так панически, будто его обладатель, по меньшей мере, разнес Цукишиму на куски своей атакой. «Разумеется, нет, — нервно сглотнула Ячи, — это же просто мяч…». Видимо, на месте событий ей вторил Суга-сан, потому что мгновенно послышалось ответное: — Я мог проломить ему голову!.. Посмотри на эти руки — это руки убийцы! — Асахи, ну с кем не бывает… Смотри, Цукишима даже не злится! …Почти. К приходу Ячи Цукишима уже сидел на скамье в окружении семпаев и зажимал пальцами рассеченную бровь. Разбитые очки лежали рядом. Он поднял на Ячи взгляд — и ей мгновенно захотелось уйти обратно в кладовку на ближайшие пару лет. Цукишима смотрел внимательно и так свирепо, словно она собственной рукой направила покалечивший его мяч. Он смотрел на нее все одиннадцать шагов от кладовки до его скамьи, ни на секунду не отводя глаз, и Ячи казалось, что с каждым шагом она теряет по году жизни от ужаса. Панические мысли Ячи, кажется, были написаны у нее на лице. А потом, подбежав вплотную, вдруг поняла, что Цукишима сидел и просто… щурился. Глядя даже не конкретно ей в лицо, а куда-то в район макушки, он напряженно вглядывался вперед и наверняка даже не подозревал, каким свирепым был его взгляд. Для полноты картины Ячи перевела взгляд на лежащие рядом убитые очки — и круг замкнулся. От облегчения она едва не растеклась по полу, так и не обработав ссадину. — Кажется, — возник рядом святой Сугавара, всегда знавший, когда вмешаться, — Ячи-сан нехорошо от вида крови. Давай я сам все обработаю. Ячи глянула на него с такой благодарностью, словно он только что спас ее жизнь. И пока она взяла на себя непростую роль отвлечь Асахи от самобичевания, что-то показалось странным. Сугавара над чем-то дружелюбно подтрунивал, Нишиноя с Танакой обменивались новостями, жестикулируя с таким пылом, что стоявший рядом Энношита ретировался после удара по лицу, рядом что-то невообразимо эмоционально рассказывал Хината, а Кагеяма слушал его с постным лицом. Все было как всегда. Но… чего-то не хватало. — А где Ямагучи-кун? — негромко спросила Ячи у Хинаты, который обязан был быть в курсе новостей. И тот не подвел. — Цукишима сказал, у него какие-то проблемы дома, — легкомысленно отозвался Хината и тут же с жаром поделился: — Чуть мне голову не откусил за вопрос! Я аж просто — ГВААХ! — Тупица, — вставил Кагеяма. Ячи вымученно улыбнулась.

* * *

Истерическое похрюкивание за спиной Ячи услышала уже на подходе к школе. Обернувшись, она застала Хинату в том самом состоянии, когда пытаешься прекратить смеяться, а от этого прыскаешь еще больше. Едва ли не согнувшись пополам от хохота, он издавал из себя звуки еще более странные, чем на площадке, хотя что-то страннее его «Гва-ах» и «Бха-ах» представить было сложно. Рядом с ним ровно шагал Кагеяма, мрачный настолько, что Ячи поежилась. — С Хинатой все в порядке? — несмело спросила она у Кагеямы, глядя на их едва ли не рыдающего от смеха сокомандника. — Нет, — незамедлительно последовал ответ, — он идиот. Беседа зашла в тупик, и Ячи выжидательно посмотрела на Хинату. Тот хрюкнул еще пару раз, но смешки пошли на убыль пропорционально с мрачнеющим все больше и больше взглядом Кагеямы. Хината на всякий случай подвинулся ближе к Ячи. — Цукишима пытался надеть форму Кагеямы, — выдавил Хината с очень напряженным лицом. Видимо, все его силы уходили на то, чтобы быть невозмутимым, но спокойствие утекло мгновенно после последовавшей фразы. — То есть… все вещи, понимаешь? — он беззвучно затрясся от смеха. — Даже носки, — вдруг произнес Кагеяма с каким-то запредельным ужасом. Ячи сглотнула. Хината, который дышал старательно и медленно, стремительно прижал руку ко рту, но не успел. Его хохот был наверняка слышен в соседней префектуре.

* * *

У Ячи не было привычки искать сокомандников во время перерывов между уроками. Боясь навязаться или отвлечь их от важных дел, она чаще всего сидела в своем классе — и, заметив это, Хината с Кагеямой неизменно заходили за ней, хотя для этого им приходилось делать изрядный крюк через весь этаж. Этот день не стал исключением. Видимо, они оба уже достаточно отошли от утреннего инцидента (что в нем смешного, Ячи не поняла до сих пор), и выглядели гораздо более хладнокровными в случае Хинаты и более миролюбивыми, что можно было сказать о Кагеяме. И Ячи искренне не понимала всю масштабность проблемы разбившихся очков Цукишимы, пока не застала его у автомата с напитками с абсолютно убийственным выражением лица. Люди непосвященные могли бы сказать, что это лицо было у Цукишимы всегда, но Ячи знала, что в минуты хорошего настроения Цукишима выглядел совсем по-другому. Совсем неуловимо. А сейчас он смотрел на напитки, выставленные за стеклом, с таким презрением, будто каждый из них вызывал его на дуэль. Толпа школьников, которые повалили на улицу (на Ячи чуть не наступили уже два раза), дружно отступила от Цукишимы на два шага, образовав некую «мертвую зону». Ячи не могла их винить. Она неловко стояла рядом с ним несколько минут, не зная, что сказать, и только тогда он опустил голову и смерил ее долгим пронизывающим взглядом, в котором отражалась вся ненависть к миру в данный момент. — Здравствуйте, — вдруг напряженно произнес Цукишима. Ячи моргнула: — Цукишима-кун, м-мы же виделись на утренней тренировке, — напомнила она. Тот посмотрел на нее еще раз (от этого взгляда Ячи резко расхотелось есть), и кивнул. — Извини. Ячи несколько секунд переводила взгляд с его лица на напитки за стеклом, а потом неловко предположила: — Цукишима-кун… не видит, что там стоит? — и вылетевшая со рта фраза вдруг показалась настолько глупой, что Ячи захотелось просто сбежать, посыпая голову пеплом своей сломленной самооценки. Однако лицо Цукишимы стало еще более хмурым, что могло свидетельствовать только об одном — неведомым образом Ячи угадала. Она вздохнула, вдруг почувствовав себя спокойнее, и принялась озвучивать: — Первый номер — банановое молоко, второй — яблочный сок…

* * *

Во время обеденного перерыва болтовню Хинаты можно было остановить лишь двумя способами. Первый — убедиться, что его рот надежно занят пережевыванием пищи. О втором Ячи узнала несколько минут назад. — Да что такое! — Хината в третий раз подавился соком и свирепо глянул на Цукишиму. — Что ты пялишься! Я не могу говорить! Я не могу есть! Цукишима чуть изменился в лице. — Я не смотрел на тебя, — буркнул он, медленно пережевывая булочку. — Ты думал, что не смотрел, — уже спокойнее пробурчал Хината, старательно отворачиваясь, чтобы сделать глоток. Ячи чувствовала себя немного виноватой, хотя в отвратительном настроении Цукишимы ее вины не было. Однако Кагеяма молчал еще более гнетуще, чем обычно, а все попытки Хинаты завязать разговор заканчивались тем, что Цукишима бросал на сокомандника свирепые взгляды. Обычно его нелюдимость немного сглаживал Ямагучи, и сейчас Ячи ужасно не хватало его неловких извинений, которые разряжали обстановку. Ячи моргнула и поняла, что Кагеяма и Хината синхронно не шевелятся уже некоторое время. Они, как завороженные, наблюдали за безуспешными попытками Цукишимы попасть трубочкой в отверстие в пакете сока. Делал он это методично и невозмутимо, и только сжатые в тонкую полоску губы выдавали нервозность. — Я могу помочь? — нарушила тишину Ячи. Цукишима кинул на нее недовольный взгляд и медленно, словно делая одолжение, протянул пакет. Ячи со вздохом проколола фольгу кончиком трубочки. Кажется, все вздохнули с облегчением.

* * *

Они медленно шли к автобусной остановке. В воздухе парили пылинки, подсвечиваемые медовыми лучами заката, пряно пахло отцветающими деревьями, солнцем и спиртом — от обработанной ссадины на лице Цукишимы. Ячи время от времени втягивала носом эту незнакомую палитру запахов и не могла понять, нравится ей или нет. Еще из-под ресниц поглядывала на Цукишиму рядом — чтобы идти с ее скоростью, ему приходилось прилагать усилия, но Ячи почему-то все устраивало. Она лениво пинала камешки под ногами, и ее мелкие шаркающие шаги перебивались четко выверенными шагами Цукишимы. Ячи вздохнула — он не расслаблялся. Шел, словно натянутая струна, ни на секунду не сбивался с шага и сосредоточенно смотрел прямо перед собой, сжимая пальцами ремень сумки. — Аккуратнее, — вырвалось у нее, когда ему под ноги попался камешек и Цукишима, чертыхнувшись, шаркнул туфлями по нагретому асфальту. Ячи не особо ожидала ответа, максимум — кивка, и удивилась, когда он раздраженно пробормотал: — Ничего не вижу, черт. Черт. Кажется, она не видела его столь эмоциональным… дайте подумать, никогда. И такой Цукишима был ей не знаком — презрительно принимающий помощь, но остро нуждающийся в ней. Немного растерянный и еще более гордый, чем обычно. Настолько надменный, что мгновенно проглядывалась фальшь. За рычанием пронесшегося мимо автомобиля вдруг послышался далекий школьный звонок, и они вздохнули одновременно и втайне друг от друга: тренировка наверняка началась. Ячи почувствовала, как остро застучало сердце от одной только мысли, что где-то там, вдали от ее глаз, ее товарищи взлетают не хуже птиц. Бросив украдкой взгляд на Цукишиму, она увидела, как сжимаются и разжимаются его пальцы — он думал о блоках. Она улыбнулась. — Как дела у Ямагучи-куна? — вдруг осмелев, спросила Ячи. Цукишима едва уловимо сбился с шага и качнул головой: — Откуда мне знать. Ячи чуть сжалась от раздраженного тона, но не смогла удержать в себе мысль: — Мне казалось, он друг Цукишимы-куна. Разве нет? Цукишима сделал непонятное движение: то ли пожал плечами, то ли дернулся. Ячи понаблюдала за ним еще несколько секунд и, не дождавшись ответа, тихо вздохнула. На нет и суда нет. Под ярким козырьком автобусной остановки царила прохладная тень и, плюхнувшись на лавочку, Ячи почти зажмурилась от удовольствия. Цукишима неслышно присел рядом, слишком задумчивый даже для своего обычного состояния. Ячи некоторое время поразмышляла над тем, какой именно фразой она повергла его в такое убийственное самокопание, а потом вдруг вообще засомневалась в своей способности озадачить кого-то, вроде Цукишимы. Равноценно тому, чтобы попытаться удивить Кагеяму своим пасом или попробовать прыгнуть выше Хинаты. Весьма и весьма сомнительно. Поэтому она даже не сразу разобралась, к чему это, когда Цукишима буркнул: — Я не лезу в чужие дела. Ошибкой Ячи стало неумение удержать язык за зубами (это было стабильной ошибкой на протяжении всей истории их знакомства): — Я думаю, Ямагучи-кун был бы счастлив, если бы Цукишима-кун хоть раз влез в его дела, — выпалила она. Цукишима удостоил ее удивленным взглядом, но уже через секунду флегматично произнес, будто защищаясь: — Ничего не смыслю в семейных разборках. — Это и не требуется, — мгновенно парировала Ячи, поражаясь своей дерзости. — Кому приятно выносить семейные драмы на всеобщее обозрение? — Не представляю, чтобы Цукишима-кун разбалтывал тайны своих друзей. Воцарилась тишина. Ячи, начиная паниковать, украдкой глянула на сокомандника и, вдруг поймав на себе недоуменный взгляд, молниеносно отвернулась. Мгновенно запекло щеки и почему-то ладони, а Ячи судорожно искала, что бы такого сказать, чтобы немного разбавить тишину. Однако Цукишима неожиданно решил проблему сам, и, поднявшись на ноги со словами: — Мой автобус, — уверенно зашагал вперед. Автобус действительно стоял прямо перед ними. Новенький и непривычный, то и дело фыркающий пылью и до боли в глазах начищенный-намытый. Прямо перед округлившимися от удивления глазами Ячи маячил удивительно безвкусный логотип, на который она бездумно смотрела несколько секунд. Какое-то время она наивно скользила по нему взглядом, принимая за вездесущий плод маркетинга, однако что-то в ситуации напрягало. «Экскурсия по Мияги: красоты тихих уголков Японии», — прочла она уже, кажется, в пятый раз, и только тогда вскинула голову и подскочила. Цукишима уже поднял ногу, чтобы подняться на подножку автобуса, когда Ячи мертвой хваткой вцепилась в его рюкзак. — Что ты делаешь? — раздраженно спросил он, так и замерев с одной ногой на ступеньке. Ячи даже не сразу нашлась с ответом, безмолвно тыча пальцами на логотип, затем на экскурсионные брошюрки под стеклом водителя, а затем и на нежданного свидетеля — молодого экскурсовода в форменной одежде под цвет логотипу, который с долей растерянности наблюдал за ее сумасшедшей пантомимой. Было чудом то, что Цукишима вообще что-то понял из ее эмоционального представления, однако он вдруг кивнул. Спустил ногу на асфальт и, сдержанно поклонившись недоуменному экскурсоводу, произнес: — Я передумал, — и потащил Ячи обратно к скамейке. Некоторое время они молчали, не уверенные, какую эмоцию предписывает ситуации вежливость, которой они привычно руководствовались как защитным механизмом. Затем Цукишима выразительно кашлянул, и Ячи вспыхнула и отдернула пальцы, которыми до сих пор изо всех сил сжимала его рюкзак. Немного потоптавшись на месте, что выглядело забавно с его ростом, Цукишима опустился на скамейку и потер ладонью рот. Ячи так усердно сжимала губы, чтобы не выдать улыбку и ненароком не оскорбить Цукишиму, что даже не сразу обратила внимание на пофыркивания сбоку. А когда все же повернулась, чуть не вскрикнула от удивления. Цукишима смеялся. Немного скованно, то и дело поднося руку к улыбающемуся рту, опускал голову время от времени и тихо смеялся себе под нос, время от времени поглядывая на нее. Поймав один такой взгляд, Ячи умудрилась покраснеть и хихикнуть одновременно. И когда из открытой двери экскурсионного автобуса послышался хохот, они синхронно напряглись на мгновение, а затем прыснули пуще прежнего. Смеяться вот так было странно и почему-то немного страшно, внутри Ячи остро пузырилось веселье вперемешку с осознанием, что она все больше и больше теряет контроль над ситуацией. Не то чтобы в других случаях она безраздельно им владела, однако ощущение свободы и некой вседозволенности подогревало изнутри. — Какой стыд, — все еще улыбаясь, пробормотал Цукишима и машинально поправил отсутствующие очки. Ячи не ответила, все еще захлебываясь смехом. Пытаясь прикрыть покрасневшее лицо руками и заглушить смешки, она вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд — Цукишима все еще слегка улыбался, глядя на нее. Ячи вдруг проняло моментом: все было настолько странно! Лицо Цукишимы так близко, без привычной оправы очков, улыбающееся — от непривычности картины у Ячи вдруг что-то туго перевернулось внутри. Смешки пошли на убыль. Мимо пронеслась огромная семья, шумно переговаривающаяся по-английски, и Ячи с Цукишимой на минуту оказались внутри плотного кольца гомонящих детей и покрикивающей на них матери. Цукишима в последний момент уклонился от туго набитого детского рюкзака с Кэтти-чан, которая в своей милости еще никогда не казалась столь угрожающей его здоровью. Туристы с какими-то боевыми кличами загрузились в автобус — и тот тяжело тронулся, обдав остановку дорожной пылью. Мимо Ячи проплыло улыбающееся лицо машущего им на прощание экскурсовода. Она машинально помахала в ответ. Цукишима неуловимо расслабился — рассматривая его из-под ресниц, Ячи никак не могла понять, что в его позе теперь было по-другому, однако напряжение больше не сковывало ее нутро. Она с наслаждением вдохнула запах — солнце, нагретые осенние листья, обезораживающее средство — и откинулась на нагретую спинку сидения. Мимо них плавно проплыл нужный Ячи автобус, и они оба сделали вид, что так оно и нужно. — Цукишима-кун больше не слушает музыку? — поинтересовалась Ячи. Цукишима пожал плечами. На его шее, как всегда, болтался ободок наушников, уходящий проводом куда-то в карман форменных школьных брюк, однако в тишине гаснущего вечера Ячи слышала только шум проносящихся машин и шорох асфальта, когда она задевала его своими болтающимися ногами. — Не хочется, — ответил он вполголоса. — Почему? Цукишима повернулся к ней: — Обычно слушаешь музыку для полноты ощущений, — объяснил он. — А тут… не хочется. Спасибо за помощь, — вдруг выпалил Цукишима без всякого перехода. — Ничего. Ячи под его взглядом вдруг почувствовала, как нагреваются ладони. Неловко хлопнув себя по коленям, она изо всех сил сохраняла ровное дыхание. Цукишима повернул голову к приближающемуся автобусу и глянул на Ячи вопросительно. Она кивнула. И, молчаливо наблюдая, как медленно открываются двери и Цукишима поднимается на ноги, остро понимала, что надо что-то сказать. В волнении скользя взглядом по его рюкзаку, в который несколько минут назад остервенело вцепилась, по светлой полоске ободка наушников на шее, по запылившимся брюкам, выбрала, наверное, самое глупое и самое правдивое: — Я беспокоюсь за Ямагучи-куна. Заходящее солнце светило ей прямо в лицо, освещая Цукишиму перед ней золотистым ореолом. Ячи почему-то зацепилась взглядом за подсвеченные кончики волос и вздохнула, чуть не пропустив за шумом автобуса ответ: — Я тоже. Двери закрылись с легким хлопком. Ячи успела увидеть, как Цукишима оплачивает проезд, прежде чем хлопнуть себя по горящим щекам и отвернуться. — Я тоже, — тихо повторила Ячи, — я тоже.

* * *

Ямагучи остервенело вываливал учебники из сумки с несвойственной для себя агрессией. Перебирая их друг за другом, он настукивал ногой неспокойный ритм по дощатому полу, изо всех сил пытаясь не слушать перебранку мамы и отчима внизу. Чертовы картонные стены. Телефон завибрировал неожиданно громко и заставил его дернуться. Еще секунду-другую он посидел на месте, успокаивая сердцебиение, а потом потянулся через крошечную комнату к источнику звука и недоуменно моргнул. — Цукки?