Окситоцин

      Ему пятнадцать. Перед ним стоит симпатичная девчонка и говорит, что он ей нравится. А он молчит и слушает. Нет, она классная, серьёзно. Заглядывался он на другую, но, если подумать, то Мина даже лучше Кейт: тоже вполне симпатичная, только вдобавок умная и более спокойная. Но он всё равно молчит и просто слушает, как девчонка говорит, что он ей нравится кучу времени и что она не боится разницы рас, ведь они живут в Штатах, а тут до этого никому нет дела. Ему тоже нет, если честно, и она тоже нравится ему, просто…       Просто Чимин скромный. Возможно, это потому, что он кореец. Он живёт в Штатах с пяти лет, но так и не привык к открытости и бойкости здешних людей, хотя больше ни разу не был на родине. С другой стороны, может, скорее всего дело не в его национальности, а в его характере?       Мина закончила, и теперь напряжённо глядит на него, ожидая ответа, но Чимин молчит. Тогда она судорожно смаргивает и улыбается натянуто. Чимин примерно представляет себе, о чём она подумала.       — Я… не нравлюсь тебе? — он прячет взгляд. Ему первый раз признаются в любви. Сам он сделать первый шаг никогда не решился бы, но и сейчас, когда от него требуется сказать только «да» или «нет», он молчит. — Ладно, я… прости. Просто ты хороший парень, и я думала… да не важно. Забудем, ладно?       На этом она ещё раз неискренне улыбается и разворачивается медленно, словно в полусне. Голос в его голове начинает вопить куда громче, маленькими токами разносясь по всему телу к ступням и кончикам пальцев. Когда ток достигает конечной, Чимин дёргается нелепо и хватает девчонку за руку.       — Нет!.. — выпаливает он, задыхаясь в ту же секунду, как Мина поворачивается к нему в немом удивлении. — Ты… ты мне тоже нравишься.       На этот раз улыбка напротив широкая и радостная, зелёные глаза светятся от счастья, а на левой щеке появляется очаровательная ямочка.       — Тогда, может… давай встречаться? — Мина нервничает тоже, и хотя гораздо меньше, чем Чимин, но он всё равно понимает, что не для него одного это волнительный момент.       — Давай, — кивает он, спохватываясь и смещая пальцы с её запястья на тоненькую ладонь.       Так начинаются его первые отношения. Они полны радости и, по сути, это просто сплошной конфетно-букетный период. Они ходят в кино на всякие романтические комедии, фильмы Marvel и DC, они гуляют по улицам (но только до десяти, потому что в десять родители обоим сказали быть дома), они сидят в уютном кафе и, смеясь, уминают мороженое. Они милые и жизнерадостные, и Чимину кажется, что он взаправду влюбился, пускай и немного по-детски.       С ней он впервые целуется, и, слава богу, на это смелости у него хватает. Тогда он провожал её до дома после очередного похода в кино, и всю дорогу у него чертовски сильно билось сердце, потому что всё это время он думал о том, что собирается сделать. Она щебетала что-то о фильме, и Чимин поддакивал в нужных местах, а сам думал лишь о том, как у её дома возьмёт её за руки, подтянет ближе к себе и осторожно коснётся своими губами её губ. На большее он вряд ли будет способен.       Когда Мина останавливается и смотрит на него с улыбкой, откладывая момент прощания, Чимин топчется на месте, глядя на кеды и неровно дыша. Его грудь ходит ходуном от бешеного пульса и прерывистого дыхания. Мина спрашивает, что с ним, и тогда он поднимает глаза и говорит хрипло: «Ничего». А потом всё же берёт её за руки, притягивая ближе, и невинно целует.       Совсем невинно не получается, потому что у Мины, кажется, знаний — а может, и опыта — больше, что даже немного задевает Чимина, и она пускает в ход язык. Губы Чимина заледеневшие от волнения и непослушные, но, к счастью, девчонка ничего не говорит по этому поводу, лишь спустя несколько минут шепчет «до свидания» и упархивает к себе домой.       Чимин остаётся на несколько секунд на улице с учащённым сердцебиением, дрожащими пальцами и чёртовой эрекцией. За последнее ему ужасно стыдно, и он очень надеется, что Мина ничего не заметила. Хотя, с другой стороны, ему всего пятнадцать, и это вообще-то естественно, потому что половое созревание и всё такое.       Однако эти отношения не длятся слишком долго, пусть и в дальнейшем парень поймёт, что полгода для первых отношений — очень даже неплохо. Да, они успевают поссориться кучу раз, несколько ссор чуть не доходят до расставания, но разойтись им в итоге приходится только потому, что семья Чимина переезжала в другой штат, да ещё и на другой конец страны. Его подружка осталась в Атланте, штат Джорджия, а сам он вместе с родителями уехал в Лос-Анджелес, крупнейший по численности город в Калифорнии.       Отношения на расстоянии оба юных сердца сочли слишком тяжкими и шаткими, а потому лучшим решением они посчитали их закончить. Чимин не думал, что первая влюблённость так затронет его, но ему, действительно, было довольно грустно. Вечером перед отъездом, когда между ним и Миной всё было решено, Чимин с обиженным видом говорит родителям, что никуда он переезжать не хочет, а потом закрывается в комнате и плачет тихо часа три, пока не засыпает.       Сидя в самолёте, он, конечно, представляет этот известный огромный город. Он видел фотографии и фильмы, читал про него и даже мечтал побывать там хоть раз, но никогда не думал жить в нём. Ему кажется, что он сойдёт с ума в этом безумном муравейнике, задохнётся, утонет или окажется ограбленным одним из бездомных, которых, он знал, в ЭлЭй более чем много. Его мама сидит рядом и говорит, что всё будет хорошо, но он с трудом верит в это.       Их дом здесь на треть, наверное, меньше, чем был в Атланте. Чимин смотрит на него с недовольством и тоской, но помогает родителям таскать коробки. Внутри дом оказывается аккуратным и светлым, даже кажется просторнее, нежели снаружи, и парня немного отпускает. Дом и дом, неплохой, если так посмотреть.       У них оказывается неожиданно много вещей. Почему-то Чимин думал, что они управятся за день, но за день они только заносят в дом коробки, распаковывают самые необходимые вещи, ставят кровати и просто валятся спать. На второй день они разбирают четверть коробок, а на третий ещё одну, и тогда к ним неожиданно наведываются соседи.       Звонок всё ещё раздаётся у него в ушах, когда он открывает дверь и видит перед собой азиатскую семью. Женщина — худая и с холодной улыбкой — говорит, что они соседи из дома напротив, и Чимин отмирает. Здоровается, пропуская их внутрь и принимая тёмный красивый пирог. На звук голосов выходят родители. А ещё Чимин замечает соседского мальчика-подростка, скорее всего, чуть младше, который опасливо, но любопытно косится в его сторону.       Большим шоком для парня становится то, что эта семья точно так же, как и семья Чимина, приехала однажды из Южной Кореи. Правда, Чонгук — так звали мальчика — родился уже здесь. Как только всплывает эта деталь, он понимает, что теперь родителям есть о чём поговорить, а потому следующие полчаса, если не больше, он будет умирать от скуки. Он заходит в Инстаграм и видит обновление, где Мина с подругами. Нижняя губа закушена на автомате, а в груди неприятно тянет. И случайно он ловит внимательный взгляд соседского мальчишки.       У него большие глаза и милое лицо. Он такой же худой, как его мать, но лицом больше смахивает на папу. Глаза у него большие и очень тёмные, а рот очень красивой формы. Поняв, что на него смотрят, мальчик тут же опускает глаза, но в следующую секунду вновь поднимает ресницы. Похоже, он тоже скромный, как и Чимин.       — Мам, — Чимин легко прикасается к плечу матери, пока миссис Чон говорит что-то с немного нервной улыбкой, — может, мы пойдём?       Он кивает на Чонгука, и женщина улыбается ему, спрашивая у соседей, не против ли они, если «мальчишки пойдут развлекаться», и те оказываются не против. Он поднимается, Чонгук тоже встаёт, и они выходят в коридор, к лестнице на второй этаж.       — Ну… у меня есть лэптоп, или… — Чимин замолкает, не зная, что «или». Отпрашиваясь, он как-то совсем не думал о том, чем занять парня.       Чонгук молчит, и это немного смущает Чимина, но, обведя взглядом коридор, младший (а как выяснилось, ему четырнадцать) замирает, смотря на входную дверь.       — Умеешь? — спрашивает он, и быстро Чимин понимает, что тот смотрит вовсе не на дверь, а на скейт, прислонённый к стене возле неё.       — Да, неплохо, — отвечает Чимин с ноткой самодовольства, и мальчишка оборачивается к нему.       — Сможешь подтянуть меня?       Он удивлённо смотрит на соседа и кивает: почему нет?       Вопреки всему, они не становятся друзьями. Седьмого сентября, на второй день после Дня труда, Чимин идёт в новую старшую школу, куда перешёл и Чонгук, но там они не особенно общаются. Ни в какой клуб в этом семестре Чимин не идёт, но от соседей узнал, что младший ходит на пение. Петь Чимин любит, но до этого занимался либо танцами, либо рисованием, а потому понимает, что и в клубах с мальчишкой они не пересекутся. В какой-то степени это его даже радует. Чонгук кажется ему немного странным, да и разница у них в два года, а это всё же накладывает свой отпечаток.       Но, на самом деле, кое-что ещё, помимо домов напротив, их объединяет. Этим «кое-чем» были скейтборды. Их школа находилась настолько близко, что добраться до неё вполне можно было на скейте минут за десять. Чимин мог бы и быстрее, но Чонгук всё ещё справлялся не очень — стоял хорошо, но достаточно быстро ехать не решался. Поэтому, из соображений вежливости, Чимин его ждал. А потом, вечером, пару раз в неделю, они выходили на улицу и катались просто так: Чонгук оттачивал своё мастерство, а Чимин чувствовал себя всемогущим.       Они общаются без неприязни, вполне хорошо, но всё-таки не друзья. Возможно, слишком мало времени прошло, а возможно, они так никогда и не подружатся. Чимин видит в нём лишь соседского мальчишку, с которым иногда весело покататься или обсудить комиксы и фильмы, но не больше, а Чонгук довольно замкнут, смотрит на него украдкой, но с хорошо заметным восхищением, и почему-то это отталкивает.       В новой школе… ну, нормально. Он думал, будет хуже.       Проходит семестр. У него вполне приличная успеваемость, и он наконец попадает на рисование. Тут, может быть, ему нравится даже больше, чем в Атланте. Он заводит двух новых друзей из того же клуба, а ещё с одним парнем знакомится на занятиях по физкультуре, где в первый раз ловко выбивает у него мяч прямо из-под носа.       Он теперь не настолько стеснительный, ему ведь уже шестнадцать, но с девчонками по-прежнему не клеится. Ну, то есть, он всё так же боится подойти к ним, хотя здесь много красивых девушек. Он не считает себя стрёмным, тем более получив на День святого Валентина несколько открыток в виде сердечек, но почему-то при мысли, что нужно будет подойти и сказать «Привет, ты мне нравишься, давай встречаться», у него в коленях нервная дрожь.       Но девчонки, как и Мина когда-то, подходят к нему сами. Встречаться, правда, не предлагают, но общаются с ним очень даже много. Времени на Чонгука всё меньше, и Чимину кажется, что мальчишка немного обижен, потому что всё реже подходит к нему с просьбой покататься вместе. Хотя когда наступает лето, и Чимин предлагает ему пойти с ним и его друзьями на пляж, он соглашается и пулей мчится домой за нужными вещами, а заодно прихватывает собаку — чудесного лохматого пса, который с первого взгляда очень понравился Чимину.       Под конец учебного года ему почти везёт с одной девушкой. Почти, потому что, когда он её целует у её же дома, она отвечает, конечно, но потом смущённо говорит, что… уезжает. Нет, Чимин, само собой, замечательный парень, и она бы с радостью, но отношения на расстоянии не для неё.       Чимин думает, что это карма. Он психует снова и уговаривает родителей разрешить ему сделать тату — птичку-колибри на груди. Родители разрешают, и через три дня ему набивают птичку. Позже Чимин подумает, что именно с этого момента, с первой в его жизни татуировки, в его существовании начнётся та самая хитровыдолбанная срань.       В конце лета, когда ему, наконец, снова можно ходить на пляж без футболки, его друзья одобрительно гудят и показывают «пальцы вверх», говоря, что в жизни его тату выглядит лучше, чем на фото. Правда, Скотт её уже видел, когда они переодевались на физкультуру, а потому просто закатывает глаза и ворчит, что он же им так и сказал.       Чимин радостно улыбается, потому что приятно получать такую хорошую оценку от друзей, и замечает нахмуренное лицо Чонгука.       — Ты не говорил, что сделал татуировку, — говорит он глухо. К счастью, трое остальных парней о чём-то переговариваются громко, и им уже совсем нет дела до Чимина с Чонгуком.       — Извини, забыл, наверное. У меня бывает, — он беззаботно пожимает плечами, и мальчишка натянуто улыбается. Чёрт. Можно придумать что-то ещё глупее? Теперь ему стыдно за эту полную безразличия фразу. Обычно он не говорит такого, но тут вдруг вырвалось.       Мальчишка тут же отвлекается на свою собаку, делая вид, что старшего больше нет в его крохотном подростковом мире, и Чимину ещё более неловко. Да нет, не неловко, ему даже немного стыдно. «Извини, забыл». Да это всё равно, что прямо сказать «Ну, я как-то и не планировал тебе говорить».       Зная себя, Чимин мог гарантировать, что занимался бы самокопанием весь оставшийся день, если бы не ребята, которые дёргают его за руку, указывая куда-то вперёд.       — Ты посмотри на этих малышек! — восторженно шепчет Ден, и Чимин видит метрах в ста от них четырёх загорелых стройных девушек.       — Не боишься, что эти малышки постарше тебя будут? — с усмешкой спрашивает Скотт, и Чимин не может не улыбнуться на это. Действительно, сейчас трудно угадать с возрастом молодых людей: то ли шестнадцать им, то ли все двадцать шесть.       — Да какая разница, ты посмотри на эти… — Ден не договаривает, но зато красноречиво очерчивает растопыренными пальцами две полуокружности. Чимин закатывает на это глаза.       — Вот с этим давайте без меня, ладно? — говорит он, но Натан толкает его в плечо кулаком.       — Эй, гляди, одна сюда идёт.       И впрямь с замиранием сердца Чимин смотрит на идущую к ним красивую девушку в сплошном красном купальнике, поверх которого были надеты короткие джинсовые шорты.       — Эй, парни! — кричит она, подходя ближе, и продолжает, когда наконец останавливается возле них. — Хотите с нами?       Только сейчас Чимин (да и все остальные, которые, он уверен, пялились на грудь девушки, пуская слюни) замечает волейбольный мяч в её руках. Он уже открывает рот, чтобы сказать, что они просто пришли сюда поплавать, но Ден, этот чёртов неуправляемый Ден, говорит, что они-то с радостью.       Чимин обречённо вздыхает, прикрывая глаза и чувствуя, как от волнения по телу проходит дрожь, несмотря на жару, а когда открывает веки, встречается взглядом с девушкой. И видит в её глазах огонёк.       — Классная тату.       Чимин сглатывает и улыбается, а пульс подскакивает так, как не подскакивал никогда раньше. Боже, она заигрывает с ним, или что?       Кто-то из парней зовёт Чонгука, и это заставляет Чимина вздрогнуть. Он оборачивается туда, где должен сидеть мальчик. Тот смотрит на него широко распахнутыми и чёрными-чёрными глазами, а потом смущённо косится на своего пса. Ну да, ему просто не с кем оставить собаку.       — Нет, я… не хочу, — тихо отвечает он, вытирая пот под носом.       Когда ребята делают первый шаг по направлению к группке девчонок, Чимин медлит. Что-то внутри него говорит, что это неправильно бросать парня здесь одного, но его зовёт та самая девушка, а потом хватает за руку, и всё в нём обрывается.       Чувак, он надеялся, что ты останешься с ним.       Он отгоняет голос в своей голове, следуя за загорелой девчонкой и оставляя соседского мальчишку наедине с его собакой.       Девчонки и впрямь оказываются старше них, но всего на год, и это немного радует. Они весёлые, красивые и активные, а ещё все трое из группы поддержки. Чимин ловит горящие взгляды друзей и в который раз закатывает глаза. Он привязался к этим парням, но иногда ему бывает трудно, потому что, в отличие от них, при виде красивой девушки, секс — это не всё, о чём он думает.       Они просто передают мяч друг другу, потому как сетки здесь никакой нет, но и от этого Чимин не замечает хода времени. Когда он достаёт телефон, чтобы проверить сообщение, удивляется, что прошло уже два с половиной часа. Он оборачивается на Чонгука. Тот сидит к ним спиной, и бросает псу фрисби. Вина снова давит ему грудь, так что он говорит остальным, что ему пора.       — Что? Мы думали, что потом погуляем вместе, — удивляется та самая девушка, которая подошла к ним. Как выяснилось, её звали Лиза.       — Мне, правда, нужно идти, — извиняющимся тоном отвечает Чимин, снова глядя на соседа.       Лиза фыркает.       — Что он, сам домой не дойдёт?       Чимин недоумённо моргает. Это как-то… грубо, что ли. Возможно, ему только кажется, но разве это не прозвучало как-то не так?       — Да ладно, Лиза, — миролюбиво говорит другая девушка, имени которой Чимин уже не запомнил, — надо так надо.       Они прощаются, и Чимин направляется к Чонгуку. Он подхватывает свою футболку, а мальчишка, до этого сидевший в наушниках, пугается и отскакивает. Старший мягко улыбается ему, пока тот вынимает наушники и выключает музыку на телефоне.       — Уже начало девятого. — Сосед хмурится, и Чимин поясняет: — Твоя мама попросила, чтобы в девять ты был дома.       Когда Чонгук поджимает губы, продолжая смотреть на него своими невыносимо чёрными глазами, ему на секунду мерещится, что невидимые холодные руки касаются его души. Его тут же отпускает, стоит мальчику, спустя мгновение, отвернуться и позвать своего пса.       — Джо! Ко мне, Джо!       Лохматый пёс, раскрыв пасть и высунув язык, семенит к ним, а Чимин пытается понять, что это только что было.       Когда они идут домой, Чимин вспоминает вопрос, который давно его интересовал. Он ещё тогда, позвав Чонгука первый раз, удивился, что они пошли пешком, а не поехали на скейтах, но спросить решается почему-то только сейчас. Чонгук мнётся, продолжая молчать, но потом всё-таки раскрывает рот.       — Джо уже десять, — говорит он тихо. — Он довольно здоровый, но устаёт быстрее.       — Десять лет — это много для собаки? — Чимин спрашивает, потому что действительно не знает. У него никогда не было домашнего животного, так что он просто понятия не имеет, что для собаки считается старостью.       Однако он тут же жалеет о своём любытстве, видя в глазах младшего грусть, а на губах невесёлую улыбку.       — Достаточно, — говорит Чонгук, и на этом их разговор заканчивается. Чимин злится на себя всю дорогу до дома, потому что это неправильно — расстраивать подростка щекотливыми разговорами о его старом друге.       У дома Чонгука они останавливаются. Мальчишка не спешит прощаться, и Чимин тоже не решается что-то сказать. Он чувствует себя дико виноватым, и совесть не позволяет ему просто сказать «До встречи, чувак», а потом из своего окна наблюдать худую мальчишескую спину и лохматого Джо, которому, оказывается, уже десять лет.       Чимин смаргивает, прогоняя это неприятное наваждение, заставившее его кожу покрыться гадкими мурашками. Он снова глядит на Чонгука, а тот глядит себе под ноги и мнёт в руках поводок.       — Он в хорошей форме для своего возраста, но быстро устаёт, — зачем-то вновь повторяет Чонгук, и от его тона у Чимина холод по коже. — И иногда просто лежит по полдня на своей подстилке, и не поднимается, даже если я его зову. Просто ждёт, когда я подойду сам, но когда слышит, как я зову его, то смотрит…       Мальчик замолкает и поднимает голову.       «…прямо как ты сейчас», — заканчивает мысленно за него Чимин, хотя, конечно же, совсем не это хотел сказать Чонгук.       И вдруг его словно оглушает.       Глаза Чонгука полны невысказанного волнения и невыплаканных слёз. От него веет таким отчаяньем и страхом, который за миг окутывает и самого Чимина. Он понимает внезапно, что парень боится. Его другу, его любимому, самому лучшему на свете другу уже десять лет. Он быстро устаёт и иногда не идёт к мальчику, а просто ждёт его, лёжа на своей лежанке. И смотрит он с грустью и немым осознанием своего собачьего века, и Чонгук знает, что неизбежное стоит за дверью их дома, в ожидании нужного часа.       Его руки и ноги немеют, он совершенно не чувствует их, но прекрасно ощущает, как щиплет глаза. Чонгук глядит в ожидании хоть какого-то ответа, и тогда он находит в себе силы поднять ужасно тяжёлую сейчас руку и уронить её на худое плечо.       — Он… — хрипит Чимин и с трудом слабо улыбается, — сильный парень, я думаю. Так что не переживай.       Чонгук дарит ему очаровательную благодарную улыбку и прощается, уводя пса в дом, а Чимин провожает взглядом худую мальчишескую спину и лохматого пса, которому…       Он дёргается и идёт домой. Родители сидят в гостиной. Мама вышивает, а папа смотрит по телевизору новости, держа в руках открытую пачку чипсов. В другой день отец, поедающий чипсы, вызвал бы у него смех, но сегодня с Чимином что-то не так.       — Пап, — зовёт он, застывая в дверях. Оба родителя смотрят на него.       — Ты говорил, у тебя в детстве был пёс. Сколько он прожил?       — Двенадцать лет, а что?       — У соседей есть пёс Джо, и ему десять.       — Собака Чонгука? — спрашивает мама, и Чимин кивает.       — Десять — это приличный для собаки возраст, — говорит папа серьёзно, — но не обязательно конец. Многие собаки живут лет до четырнадцати.       Когда Чимин, спустя час, наконец оказывается в своей комнате, то оседает на кровать и тупо пялится в стену. Либо он перегрелся на пляже, либо, и в самом деле, с ним произошло что-то, чего никогда не заметишь, но что всегда накладывает отпечаток на всю оставшуюся жизнь.       В окнах дома напротив горит неуютный жёлто-белый свет.       «Десять лет — это много для собаки?» — «Достаточно».       Честно, для Чимина становится неожиданностью, когда в начале октября Лиза предлагает ему встречаться. Он, конечно, замечал её интерес, но никогда не думал, что это именно тот интерес. Чимин правильный мальчик, поэтому, как бы хороша ни была Лиза, согласие даётся ему с трудом, потому что она-то как раз совсем не кажется хорошей.       Во-первых, она черлидер, а порядочных, умных девушек среди них он ещё не встречал. С другой стороны, он с ними никогда и не общался. Во-вторых, среди фотографий Лизы он видел немало фотографий алкоголя и каких-то вечеринок, что не могло не наталкивать на определённые мысли. Ну и в-третьих, иногда она бывала довольно грубой, что приводило Чимина в некоторый ступор.       Но она была красива, а Чимин наивен и влюбчив. Так что в итоге он соглашается.       С новым учебным годом их отношения с Чонгуком не улучшаются. Они всё так же лишь пересекаются, всё так же катаются на скейте и вместе торопятся по утрам на занятия. Кстати, Чонгук едет уже лучше, так что Чимину больше не приходится его ждать.       Таких разговоров, к иррациональному счастью старшего, больше не повторяется, да и вообще ни о чём важном они не говорят, но мальчишка заметно теплеет.       А когда на его день рождения, первого сентября, Чимин дарит ему три книги комиксов, то и вовсе стискивает старшего в объятиях, прижимаясь щекой к его щеке. Чимин тогда попросту теряется, потому что, да, он не привык получать от парней такие объятия. Эти объятия кажутся ему слишком близкими и слишком крепкими, но, возможно, так делают братья? У Чимина нет братьев, поэтому он говорит сам себе: «Да, верно, между братьями такое бывает», — и так же крепко обнимает Чонгука в ответ.       Однако с появлением девушки времени на Чонгука снова становится мало. Тот даже зовёт его на пляж, пока тепло, но Чимин отнекивается, зная, что если скажет правду, то обидит младшего, ведь правда в том, что на пляж Чимин идёт с Лизой. Парень пытается выкрасть хоть немного его лишнего времени ещё пару раз, а потом бросает тщетные попытки.       Тринадцатого октября у Чимина День рождения. Он его не празднует, но Чонгук всё равно приходит к нему и отдаёт подарок. Чимин разворачивает красивую коробку и находит там симпатичный и довольно крупный скетчбук, набор простых карандашей, браслет-цепочку, три пары плаг и пакет с конфетами. Чимин улыбается солнечно и говорит Чонгуку, что это самый милый подарок в его жизни.       Тринадцатого октября Чимину исполняется семнадцать, а на следующий день он впервые занимается сексом. Лиза у него первая, а вот он у неё — нет, и это немного обидно, но он старается об этом не думать, ему и без того хватает волнений. Он пытается держаться, но всё равно его первый раз длится минут пятнадцать. Тогда, отойдя от оргазма, он посмотрел на девушку, и та сказала, что это было неплохо. Но почему-то он не поверил.       Из-за школы часто видеться с ней не получается, а в те дни, что удаётся, она почти всегда тащит его в постель. Чимину, конечно, нравится секс, но иногда хочется просто поговорить по душам или посидеть в тишине, но этого не особо хочется Лизе. Так что Чимин просто каждый раз напоминает себе, что она красотка, да и довольно весёлая к тому же, и вроде как это успокаивает.       В то же время, они довольно часто ссорятся, примерно раз в неделю с разным масштабом. Иногда дело в правильном и ревнивом Чимине, которому периодически поведение Лизы претит, а иногда дело в Лизе, которая психует на ровном месте и высмеивает ту самую правильность Чимина. Это не кажется нормальным, но парень, как мантру, повторяет себе, что его девушка красотка, и продолжает с ней встречаться.       На рождество соседи стучатся к ним с ещё одним замечательным пирогом и поздравляют с праздником. Миссис Чон кажется Чимину ещё более нервной, чем раньше, Мистер Чон ещё более угрюмым, а Чонгук ещё более замкнутым. Взрослые с улыбками переговариваются о чём-то, но Чимин не слушает это, напряжённо разглядывая парня. Стоит тому поднять глаза, и Чимин едва сдерживает себя, чтобы не уйти.       Холод, тоска и усталость. Эту смесь не должно быть видно в глазах пятнадцатилетнего парня, поэтому старшему хочется сделать хоть что-то, чтобы исправить это. Хотя бы спросить, что случилось. Только Чонгук опережает его: протягивает ему небольшую коробку и улыбается — устало, но всё же искренне. Чимин отмирает, крутится, пытаясь вспомнить, куда дел подарок для Чонгука, а потом, найдя, отдаёт ему.       Миссис Чон внезапно прощается, и соседи уходят, а Чимин так и не успевает сказать парню «С рождеством». Он разворачивает подарок и улыбается, видя пару наушников и чехол для телефона с Железным человеком. Вообще-то, в отличие от Чонгука, он вовсе не тащится по нему, но всё равно это очень приятно. Он ещё полночи переписывается с Чонгуком и думает, что это рождество, наверное, одно из лучших.       А в конце января его мир даёт трещину.       Тогда День рождения уже у его Лизы. Ей исполняется восемнадцать, и, поскольку они, слава богу, живут в Калифорнии, а не в Нью-Йорке или Алабаме, например, она становится совершеннолетней. Для неё это просто грандиозный день, так что Чимин собирался прийти пораньше.       Он выходит из дома за два часа, направляясь к автобусной остановке, но не доходит, потому что видит на крыльце через дорогу одинокую фигурку. Парень сидит прямо на ступенях, и у Чимина от этого вида моментально всё поджимается — ступени явно недостаточно тёплые сейчас, чтобы на них сидеть.       Он переходит дорогу и останавливается напротив Чонгука. Уже темнеет, но Чимину удаётся разглядеть в его руках какую-то ленту и ремешок. Он хмурится, пытаясь сообразить, что это такое, но у него не получается, и тогда он зовёт парня по имени. Тот медленно поднимает голову, и старший замечает, как сверкают влагой его глаза. Взгляд сам собой снова падает на его колени, и у Чимина волосы встают дыбом, когда он замечает металлический блеск жетона.       То, что он принял за ремешок и широкую ленту, оказывается ошейником с именным жетоном и поводком Джо. Их Чимин сам подарил Чонгуку на рождество, увидев однажды, что старые совсем ни на что не годятся. А сейчас Чимин даже не собирается гадать, что произошло. Он уже понял.       — Джо — он?.. — шепчет Чимин, и лицо Чонгука перекашивается в болезненной гримасе. Ресницы опускаются, брови изламываются, а по щекам катятся слёзы. Сначала по левой, потом по правой с интервалом в полсекунды, и Чимин не знает, почему вдруг заостряет своё внимание на этом. Наверное, чтобы не думать о чём-то другом.       Чонгук снова опускает голову; его плечи едва заметно дрожат. Чимин смотрит широко распахнутыми глазами и вдруг его грудь пронзает что-то, чему никто ещё не придумал название, но что чувствует каждый из нас, глядя на страдающего ребёнка. Он чувствует, что его руки трясутся, а ноги словно приросли к земле, и неимоверное усилие ему требуется, чтобы сделать шаг и опуститься рядом с парнем.       Он тупо пялится на сжатые до побелевших костяшек кулаки соседа, на дрожащие под тонкой курткой плечи, на злое и несчастное лицо. И правда, ступени довольно холодные, отстранённо думает Чимин, чтобы просто, Господи, не думать о том, что произошло.       Он поднимает свою почти парализованную руку со скрюченными от напряжения пальцами, неловко цепляется ими за куртку Чонгука и тянет на себя. Парень, этот скрытный, нелюдимый парень, послушно поворачивается к нему и утыкается в его плечо опухшим, блестящим от соплей носом, начиная дрожать сильнее. Он пытается плакать тихо, беззвучно — как настоящий мужчина, но через минуту его стеклянная броня ломается, и он рыдает в голос, как это обычно делают дети, уже переросшие пору бесконечных истерик, но ещё недостаточно взрослые, чтобы держать такую боль в себе.       Чимин слушает эти искренние, чистые, бесконечно горькие звуки и не выдерживает: отворачивает голову, стискивая зубы с силой и крепко сжимая веки, не давая собственным слезам вырваться наружу. Он рос в нерелигиозной семье, он не верит в бога и совсем не умеет молиться, но сейчас, если бы он верил, если бы он умел, он бы молился за каждого ребёнка, испытавшего хоть в раз жизни такую же боль, какую испытывает в данный момент Чонгук.       Потому что он не знает, что вообще может её уменьшить, кроме времени, которого никогда не будет достаточно.       Когда его собственный, так и не начавшийся приступ отходит на второй план, он зарывается пальцами в мальчишеские жёсткие холодные волосы на виске и утыкается носом в макушку. Брякает металлический жетон с вытесненным на нём именем, и Чимину жутко. Этот звук сегодня, сейчас, в эту самую секунду, был похож на пронзительный писк колёс перед смертельным столкновением, на сирену перед ужасной катастрофой, на что-то, отчего промораживающие мурашки бегут по коже, а в сердце селится беспричинный, неконтролируемый страх.       Потому что несколько дней назад он видел Джо в этом самом дворе. А теперь Джо больше никогда сюда не выйдет. И никуда больше не выйдет. Никогда. И этот чёртов ошейник, этот чёртов поводок и этот чёртов жетон больше никогда Чонгук не возьмёт с собой на прогулку.       Что-нибудь… кто-нибудь… пожалуйста, просто хоть что-нибудь…       Его мысль так и не формируется в слова, но где-то в своей душе он знает, о чём просит. И это настолько бессмысленно, что он не выдерживает и всё-таки роняет несколько слёз в чёрные смоляные волосы.       А потом его телефон разрывает тишину отвратительным, совершенно неуместным сейчас рёвом популярной песни, и он видит на дисплее имя своей девушки. Чонгук затихает, а Чимин на автомате принимает звонок.       Приятный обычно голос девушки сейчас режет слух.       «Где ты, чёрт тебя дери?!» — «Иду».       Чонгук отрывается от его плеча и смотрит куда-то вниз. Старший снова слышит голос в его голове, твердящий, шепчущий, воющий, что его место сейчас здесь, рядом с этим страдающим мальчиком, потерявшим друга, что этот праздник того не стоит, что Чонгуку Чимин нужен сейчас больше. Но он разлепляет онемевшие губы и говорит, что ему нужно идти.       Парень молчит. Вина внутри давит, душит, она выскребает его рёбра и с аппетитом вгрызается в лёгкие. Он должен быть здесь. Но он уходит. Потому что он трус. Грёбаный трус, тепличный мальчик, который никогда не знал, что такое по-настоящему терять.       В необъяснимом порыве, заглушая разум, он протягивает руку и накрывает ладонью прохладную, гладкую, влажную щёку. Грудная клетка Чонгука наполняется воздухом и замирает. Два чёрных, полных страдания глаза смотрят Чимину прямо в душу, с отчаянием притягивая к своей в каком-то приступе глупой надежды.       Что ты делаешь?       Чимина прошибает разрядом, ладонь обжигает ледяным пламенем, и он медленно убирает руку, на прощание скользнув пальцами по горячей шее.       Что я делаю?       Он не знает почти никого из присутствующих. Он смотрит на эти пьяные, радостные лица отсутствующим взглядом и чувствует во рту мерзкий привкус. Горько-кислая желчь от омерзения к самому себе.       Привет, у моего друга умер его любимый пёс, а я пошёл праздновать День рождения своей девушки. Можете меня ударить. Я заслужил.       Лиза тоже весела и пьяна. Она затягивает его в пошлые объятия и подаёт открытую бутылку пива, а он с отвращением глядит на девушку. Наверное, это неправильно, ведь она вроде бы ни в чём не виновата. Потому что единственный виноватый здесь лишь Чимин.       Он берёт пиво и натянуто улыбается ей, зная, что не сможет выпить ни глотка.       Около часа ночи, когда все, кроме Чимина, пьяны настолько, что вряд ли помнят, как их зовут, Лиза тащит его в свою комнату. Он знает, зачем, и ему хочется забиться в угол от того, как он ненавидит себя в эту секунду.       Она закрывает дверь, жадно целует его, смеётся глупо, и он вдруг немного звереет. Его вдруг одолевает такая злость, которую он никогда раньше не чувствовал. Он запускает пальцы под её майку и с силой сжимает бока, валит на кровать и стягивает эту дурацкую тряпку к чертям. Оставляет яркий, грубый засос на шее Лизы, спускается к красивой груди и замирает.       Нет. Так нельзя. Он просто не может так поступить. Потому что он не такой, потому что он не может с первобытной похотью трахать свою пьяную девчонку в её День рождения, зная, что там, один, Чонгук скорбит по чудесному Джо, которого больше нет.       Когда он поднимается, девушка в шоке пялится на него. Он извиняется, говорит, что у его друга горе, и он должен его поддержать, а потом уходит под её ошарашенные крики. Будет логично, если завтра она с ним порвёт, но он не уверен, что это сможет расстроить его сильнее.       Чимин уже несколько минут смотрит на окно, залитое неуютным белым светом. Чонгук сидит на подоконнике, ссутулившись и перебирая длинными худыми пальцами ошейник. Сердце болезненно стягивает.       На телефоне с тысячью проклятий от Лизы он печатает короткое сообщение и отправляет Чонгуку, через мгновение наблюдая, как тот тянется куда-то, а потом резко оборачивается и залезает голыми острыми коленями на подоконник. Даже отсюда Чимин видит это неверие на его лице, словно бы Чимин какое-то чудо, которое Чонгук уже отчаялся ждать.       Парень исчезает, и старший подходит к двери. Спустя несколько секунд она распахивается, и теперь Чимин может видеть это неверие ещё ближе. Он тихо заходит в дом и снимает куртку.       Чонгук ведёт его на кухню, включает свет и набирает воду в чайник. Чимин успевает заметить его красное, опухшее лицо и то, как нервно дрожат его руки, а сам Чонгук постоянно судорожно сглатывает. Могло бы показаться, что парень почти успокоился, но Чимин читал, что переживание утраты у всех протекает по-разному, однако всегда приходит волнами. И что-то во внешнем виде мальчишки подсказывало ему, что это ещё не конец.       На стол опускаются кружки с пакетиками чая и кипятком. Чистая боль глядит на него, сидя напротив. Чимин, как завороженный, не может моргнуть, не может пошевелиться вообще, и эта единственная мысль из всего потока звучит пронзительным писком в его голове.       Чистая боль. Чистая боль смотрит на него. Оголённый нерв под бешеным разрядом тока. На него смотрит чистая боль. Отводит взгляд и размыкает искусанные, но всё ещё красивые губы.       И у Чимина могильный холод под кожей. Он никогда не любил ужасы, но он видел их и иногда читал страшные истории, и теперь испытывает что-то сродни тому страху. Но только сейчас всё дело не в фантазии и не в детских кошмарах.       Призраки, демоны, ведьмы, вампиры — это всё ерунда, бред. Реальность всегда страшнее, и впервые она говорит голосом пятнадцатилетнего мальчишки. Впервые она смотрит на него в упор по-детски большими глазами. А он давится хриплым вдохом, и воздух вдруг превращается в ледяную воду.       — Мне купили его на мой пятый день рождения, — говорит Чонгук безжизненным голосом, и у Чимина ноги холодеют, а на кончиках пальцев противный, сумасшедший зуд, от которого хочется содрать с себя кожу. — Он был беспородным, но я всегда любил его. Я научил его трём командам: «сидеть», «лежать» и «дай лапу». Я никогда не говорил ему «фу», потому что он был очень сообразительным и послушным. А ещё он часто спал со мной, а когда мне было грустно, я обнимал его и лежал с ним. Мне становилось легче.       «Почему? Ну почему ты, чёрт возьми, говоришь это всё?!» — хочется закричать Чимину, но он сидит и смотрит. И дышит ледяной водой.       — Мы росли вместе, и он всегда был со мной. Но в итоге мне пятнадцать, и я всё ещё жив, а ему было десять, и он умер от старости. — Замолчи, просто замолчи. Хватит. — А знаешь, что сделали они?       Лицо Чонгука меняется. Монотонная, размеренная боль сменяется злостью. Вернее, сначала Чимин думает, что это злость. Он моргает наконец, и до него доходит, о ком говорит Чонгук. Родители.       — Отец сказал мне: «Так бывает, сын». И ушёл работать. А мать просто уехала по делам. И всё. Понимаешь? Они не сделали ничего. Они видели, как мне плохо, и, проклятье, они не сделали ничего!       В этот раз он понимает в последний момент. Чонгук только открывает рот, а Чимин уже знает, что он скажет. И это не злость.       Уже поздно его останавливать, но старший подскакивает, когда на грани рычания мальчишка шипит:       — Я ненавижу их!       — Тш-ш, — в панике произносит Чимин, деревянным телом огибая стол и поднимая Чонгука на ноги. — Так нельзя, Чонгук…       — Ненавижу! — почти кричит парень, и Чимин судорожно прижимает его к себе, крепко зажмуривая глаза.       — Тш-тш-тш, — повторяет он, а сам трясётся, словно лист на ветру.       Потому что он слишком мягкий. Потому что он тепличный ребёнок. Потому что у него слишком доброе сердце, и поэтому он просто боится ненависти. Потому что он просто не умеет испытывать её.       — Ненавижу! — шепчет Чонгук ему в плечо.       — Нет, — просит его Чимин, — не надо.       И на это Чонгук не отвечает ничего, только снова плачет.       Чимин отчаянно жмёт его к своей груди и зарывается пальцами в его волосы, когда чувствует, как внутри его рвёт на части. Его сахарный замок, столько лет сверкающий на солнце, разбивает безжалостным градом и размывает холодным дождём. Но Чимин стоит, до тех пор, пока истерика мальчишки не кончается. Он доводит его до кровати и терпеливо дожидается, пока тот уснёт.       А потом приходит домой и давится слезами в ванной.       Потому что его мир сегодня дал трещину.       Довольно быстро они успокаиваются. Чимин чуть раньше, может быть, а Чонгук чуть позже. Младший даже снова улыбается ему, снова ведёт себя как всегда, а Чимин снова улыбается ему в ответ. Он бы хотел сказать, что они пришли в норму, но он не может. Потому что с ними что-то не так. Что-то не так с той чёртовой ночи.       Чимину кажется, что у него жёстко едет крыша, поэтому он идёт и делает новую татуировку: крупную надпись «Beg for it» на груди слева. Помогает не сильно, и тогда он вдобавок пробивает обе щеки. Последним родители, само собой, шокированы, но мама смотрит на отца красноречиво, и с ощутимым подтекстом убедительно говорит:       — Это очень неожиданно, но если ему нравится…       И Чимин благодарен ей, потому что ему нравится — физическая боль немного приводит в чувство.       К его удивлению, Лиза не бросает его. Вернее, она злится, и злится просто безумно, но она замечает две штанги, замечает новую татуировку и вроде как… вроде как всё нормально. И он даже убеждает себя, что Лиза ему всё ещё нравится. Он убеждает себя настолько сильно, что почти что любит её. Так сильно, что весь День святого Валентина проводит с ней, а когда в два часа ночи измотанный и довольный возвращается домой и застаёт Чонгука у своего крыльца, то даже не думает о чём-то из ряда вон.       Первое, что приходит в голову — парню просто стало скучно. И это кажется Чимину вполне логичным, несмотря на позднее время и то, что Чонгук его, чёрт возьми, ждал.       Мальчишка смущённо здоровается, Чимин здоровается тоже. Продолжения нет около минуты — парень просто топчется на месте, так что заговорить приходится Чимину.       — Ты почему здесь так поздно? — спрашивает он, и парень поджимает губы.       — Мне нужно поговорить с тобой, — хрипло говорит Чонгук, а старший замечает, что одет тот совсем легко.       — Зайдём в дом? — предлагает Чимин, хотя больше из вежливости и беспокойства, потому что, по правде, сейчас он слишком счастливый и уставший, чтобы вести беседы с мальчишкой. Однако Чонгук мотает головой, и ему остаётся только смириться.       — Я ненадолго, — оправдывается Чонгук. Он открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но вдруг закрывает и смотрит вниз, себе под ноги. От этого Чимин напрягается, хотя пока и не очень сильно. Он ждёт, и в конце концов нетвёрдым голосом младшему удаётся выдавить из себя слова. — Как ты относишься к людям с нетрадиционной ориентацией?       Вопрос звучал совсем тихо, и голос парня больше походил на тихое мяуканье, но Чимин расслышал и понял. И не составляло труда сложить два и два: он говорит о себе. Нужно быть абсолютным идиотом, чтобы не знать, что подразумевают под собой эти разговоры типа «А как ты относишься к».       — Я думаю, это обычные люди, такие же, как и все, — заторможено отвечает Чимин и облизывает губы от волнения. Сонливость снимает так, словно её и не было. — А ты… тебе… нравятся парни, Чонгук?       Мальчишка молчит, всё так же глядя на землю, и только его грудь как-то неестественно сильно и высоко вздымается. Когда его грудная клетка начинает ходить ходуном так, как будто в следующую секунду Чонгук впадёт в истерику, Чимин дёргает рукой, чтобы положить её парню на плечо, но тот поднимает голову. И снова пригвождает его своими чёрными пронзительными глазами.       В который раз Чимин тонет и задыхается в этой непроглядной, липкой чёрной смоле, окутывающей его тело.       — Мне нравишься ты.       Сначала он видит движение сухих губ, а потом тихие слова бьют в голову.       Он… что? Он нравится… Он нравится? Нравится ему? Чонгуку? Но ведь…       — Но у меня есть девушка, — сипит Чимин, не отводя взгляда.       — Та самая? С которой ты познакомился на пляже? — Чимин кивает, а Чонгук хмурится и чуть наклоняет голову, словно животное, раздумывающее, напасть ему на тебя или пока не стоит. — И в чём проблема?       Теперь хмурится Чимин. Он не понимает. Это всё не с ним. Это, наверное, сон. Может, он заснул у Лизы, а всё это какой-то бред, выверт его разума? Невероятно реальный, но, быть может, это всё-таки сон?       — Мы встречаемся.       — Хочешь сказать, у меня нет шансов?       Чимину хочется сбежать от этих глаз. Забежать в дом и закрыть дверь. Этот ребёнок просто пугает его, заставляет забыть где он и кто он, вынуждает испытывать что-то, чего Чимин никогда не испытывал раньше. Что-то дикое, но такое необходимое, что хочется с криком забиться в самый дальний угол и потребовать вывести эту дрянь из организма.       Потому что Чимина ломает изнутри.       — Мне нравится Лиза, — говорит Чимин рублено, с трудом произнося каждое слово, и сам не верит в то, что вырывается из его губ.       Чонгук на секунду суживает глаза, у него дёргается рот, и Чимин готов поклясться, что на миг — короткий, безумный миг — видит злую усмешку. И ему, чёрт бы его побрал, невероятно страшно.       — Чем… она лучше меня? — у Чимина мурашки по коже от холода, сквозившего в голосе, и он просто не в силах ответить. — Она ведь тупая шлюха.       Он так близко, боже. Когда он успел подойти так близко? Или это подошёл сам Чимин? Кажется, он чувствует его дыхание на своей щеке. Или это просто ночной ветер? Почему эти глаза, ещё месяц назад полные непереносимой боли сейчас смотрят с такой звериной злобой? Что с ним не так? Что с ними не так?       Чимину хочется толкнуть его, отстранить его от себя, потому что они стоят слишком близко. Его вымораживает и поедает изнутри что-то чужеродное, уже коснувшееся его однажды, и его пугает это ощущение. Но вместо того, чтобы оттолкнуть, его рука ложится на чужое предплечье.       — Чонгук…       Рука скинута, глаза вынимают из Чимина душу, а из красивого рта вырывается почти змеиное шипение.       — Я сказал, иди и продолжай с тупой улыбкой трахать свою продажную суку.       Пульс в ноль. В голове вакуум, а в ушах раздражающий писк. Чонгук уходит, сломав лелеемый сахарный мир, а он всё ещё смотрит в пустоту огромными от шока глазами.       «Что я сделал не так?» — спрашивает себя Чимин, но вместо голоса в голове слышит розовый шум.       Чонгук делает вид, что Чимина в его жизни никогда не было, нет, и не будет. Он удаляет старшего отовсюду, откуда только можно, когда Чимин посылает ему чёртову тучу сообщений с просьбами поговорить.       Этот абонент вне зоны вашего существования.       Он пялится на свой телефон с открытым номером Чонгука, дозвониться на который теперь нереально. В голову как назло лезет то признание. Волнение и страх, неровно вздымающаяся грудь, тихий голос. Вспоминается тот вечер, когда умер Джо, и Чонгук плакал ему в плечо, а Чимин хотел спрятать мальчишку от этих жестоких реалий жизни. Вспоминается его рассказ о Джо и родителях, которые ничего не сделали. Вспоминается ненависть и детская обида.       А потом — бац.       «Иди и продолжай с тупой улыбкой трахать свою продажную суку».       Чимин, словно бы герой романтической драмы, мог сказать, что запомнил каждое слово. Но он, на самом деле, запомнил каждый звук, каждую ноту чужого, полного ненависти голоса.       Он пытается выловить его на улице. Зовёт его, когда они идут в школу, надеется найти на большой перемене, стучится в дом вечером. Но Чонгук не смотрит на него. Он не вздрагивает и не оборачивается. Потому что Чимина нет. Не существует. Кто такой Чимин? Какой-то парень? Мой друг? Человек, в которого я влюблён? Кто?       Чимин дёргается от этой мысли.       А кто я, собственно, такой?       Ладонь проходится по лицу, трёт отрезвляюще глаза, но чуда не происходит. Чимина по прежнему для Чонгука нет, и он даже сомневается, есть ли он вообще. Тогда он мотает головой, потому что понимает, что начинает сходить с ума.       На четвёртый день его отпускает. Он решает, что если не способен как-то повлиять на ситуацию, то всё, что ему остаётся — просто смириться. В конце концов, они никогда не были особо близки.       Так говорит себе Чимин, и пока он это говорит, в памяти снова и снова всплывает боль, глядящая на него глазами пятнадцатилетнего мальчишки, и это вечно стоящее на повторе «Он в хорошей форме для своего возраста, но быстро устаёт».       «Десять лет — это много для собаки?» — «Достаточно».       Достаточно, говорит себе он и держится так, как держался и раньше. Он весел и спокоен, занимается рисованием, неплохо учится. Хороший парень, любимый сын. Он почти убеждает себя, что счастлив. И он почти счастлив. До того момента, как видит фото своей пьяной, полуголой Лизы, сидящей на каком-то парне. И этот парень точно не Чимин.       — Ты просто скучный, — отвечает ему Лиза, когда он приходит за объяснениями. — Не стоило ожидать, что такая серость потянет Кармин.       — Кармен*, — на автомате поправляет Чимин, устало глядя в холодно-голубое небо и думая, что Лизе до Кармен, как ему до Мишеля Орловски.       — Да пошёл ты, — фыркает девушка. — Я ухожу от тебя.       И она уходит. А Чимин даже не смотрит ей вслед.       Накрывает его ближе к вечеру. Не то чтобы он питал к Лизе какие-то особые феерические чувства, но он ведь почти убедил себя. Он привык смеяться над ней, когда она пьяна, привык гулять с ней по ночам, привык ходить с ней на пляж, привык к регулярному сексу, в конце концов. Он просто привык к присутствию другого человека в своей жизни, а теперь на него накатывает безнадёжное осознание одиночества. Он думает вдруг, что в этом огромном городе ему просто некого больше пытаться полюбить.       Через две недели лето, а ему не с кем больше идти на пляж, кроме тех же самых друзей. Даже если там к нему подойдёт новая длинноногая загорелая девчонка, он уже не скажет ей «да», потому что просто не готов снова заставлять себя влюбляться. Потому что когда он, наконец, влюбится, она тоже его бросит, и снова окажется, что это не тот человек. Чимин приходит к выводу, что он на самом деле хочет влюбиться первым, хочет влюбиться сам, без всякого самовнушения.       Но ему просто не в кого. А на то, чтобы кого-то искать, совершенно нет сил.       Поэтому, когда они сидят с родителями вечером и пьют чай, он уже даже не психует. Понимает только, что ему нужно сделать хоть что-то, и просит родителей разрешить ему сделать новую татуировку. Они разрешают, так что через два дня он идёт набивать себе красные лилии на предплечье.       Когда набит контур и остаётся только заполнение, он неделю пялится на руку и в результате говорит мастеру использовать синий.       О Чонгуке Чимин вспоминает случайно и только из-за Натана, как-то среди лета написавшего, что «ребёнок» спрашивал о нём. Ну как. Вообще-то просил прислать фото тату птички. Натан интересуется, почему Чонгук не спросил у самого Чимина, и тогда Чимин пишет, что они вроде как не общаются. В том смысле, что совсем.       Неожиданно для себя, лёжа на прохладной кровати, он понимает, что ему интересно, например, как у младшего дела. Чем он занимается, почему его нет дома почти два месяца, зачем ему фотография тату? Но Чонгук постарался, чтобы Чимин больше не смог нигде ему написать, и это… обидно, что ли? Или просто-напросто грустно?       Он думает об этом, но не долго — забывает на следующий день и не вспоминает больше до самого сентября, пока не замечает Чонгука на улице в широкой длинной майке. Он видит, что парень вырос, хотя по-прежнему такой же худощавый и по-подростковому чуть угловатый, но на груди, с той же стороны, что и у самого Чимина, у него красуется татуировка. Такая же птичка.       У Чимина почему-то ступор. Какая-то каша в голове, и неосознанно он зовёт парня по имени. Чонгук поправляет рюкзак, чуть поворачивает голову и смотрит косо. От стали в его взгляде холодно даже сквозь жару. Чимина всё ещё ненавидят.       Он снова грузится, потому что не понимает. Что он мог сделать, если у него уже была девушка? Что он мог сделать, если она ему действительно нравилась? И что он мог сделать, если никогда не думал ни о Чонгуке, ни о парнях вообще в том самом смысле? Ну что? Что?       Возможно, послушать Чонгука и здравый смысл и не отрицать то, что Лиза чёртова шлюха. Но, с другой стороны…       Чимин прикусывает губу.       С другой стороны, он ведь уже заставил себя влюбиться. Он так долго вдалбливал себе это, что уже поверил и просто не смог соскочить. Так что он действительно не понимает, чего ждал от него Чонгук.       «Чем она лучше меня?» — «Ну… она девушка. Ей уже восемнадцать. А ещё она красотка и у неё классная грудь».       Это всё, что мог думать о ней Чонгук. И это всё, что мог сказать ему Чимин. И будь он на месте мальчишки, ему бы это тоже показалось несправедливым. Но такая жгучая обида из-за первой разбитой влюблённости, такая злоба и презрение? Неужели он нравился Чонгуку так сильно?       Чимин безжалостно терзает свои губы. Мог ли он разбить сердце мальчишки? Неужели он действительно сделал это? Неужели он причинил такую боль, от которой сам с таким трудом избавляется после каждого расставания?       Из затягивающих, словно трясина, раздумий его выводит громкий автомобильный гудок, заставивший его подскочить на месте и поскорее убраться с проезжей части. На секунду Чимин думает, что он становится всё более замкнутым и рассеянным, но эта мысль тут же улетучивается, когда он понимает, что вот-вот опоздает на математику.       Ему исполняется восемнадцать, и здесь бы радоваться, но, видимо, что-то в его жизни успело пойти не так, потому что утром тринадцатого октября он не может выдавить из себя даже жалкой никчёмной улыбки. Родители поздравляют его тепло, друзья желают найти какую-нибудь горячую штучку, а Чимину не хочется. Ни улыбок, ни праздника, ни штучек этих горячих — ничего не хочется. Хочется остаться дома и бесцельно тупить в сети, рискуя покрыться наростом мха. Он бы испугался, честно. Будь он прежним, обязательно испугался бы. Но Чимину кажется, что его прежнего больше нет. И на это ему плевать тоже.       Он празднует день рождения с друзьями в скейт-парке, сидя прямо на бетоне, жуя химический торт, утыканный свечками, и запивая это колой, попеременно жалуясь, что вот-вот умрёт от сахарного диабета. Видя улыбки друзей, болтая с ними о ерунде и разрываясь хохотом от их похабных, но дико смешных шуток, он чувствует себя немного счастливее. Ему даже начинает думаться, что всё не так плохо и что необъяснимая его хандра вот-вот спадёт, однако, когда тупой, но радостный, как щенок, Ден закидывает руку ему на плечо, внутри что-то падает и тянет к самой земле. Чимин пугается и не может понять, что это, почему, проклятье, отступившая тоска вдруг становится ещё отчётливее.       Этот вопрос настолько громко тревогой звенит в голове, что приходит в себя парень уже дома, в своей кровати. Широко распахнутыми глазами он смотрит в мрачно-серый в темноте потолок, и его буквально пронзает коротким и грубым, словно наждачная бумага, осознанием: ему жизненно необходимо кого-то любить.       Чимин сглатывает шумно. Ещё раз спрашивает себя, и ещё раз сам себе отвечает: он просто должен кого-то любить, просто обязан, просто не может этого не делать. Он всегда был слишком нежным ребёнком: всегда любил свою семью, с готовностью помогал другим и так отчаянно искал ту, в которую его глупое сердце сможет влюбиться. Потому что он чувствовал, что, если ему некому будет дать всю ту заботу, что спрятана внутри него, она просто разорвёт его вишнёвыми лепестками.       Он выдыхает и сам вздрагивает от того, как громко это прозвучало в ночной городской недотишине. Моргает и с паникой вспоминает то, к чему пришёл совсем недавно. Брови сами собой изламываются, и между ними залегает складка. Это так до ужасного смешно. Он должен кого-то любить, но любить ему — некого. Сколько раз он мазал по лицам ожидающим взглядом, сколько раз он надеялся на нелепое чудо, но сердце не ускоряло хода, руки не потели в волнении, и никакого чуда не случалось. Нет никого, кому он мог бы подарить свои чувства.       Проводя рукой по лицу, он словно пытается смазать все эти давящие мысли, но ничего не выходит, и тогда он запрещает себе думать.       Нужно просто притвориться, что всё в порядке. И он притворяется.       До конца школы.       Он вроде нормальный. Вроде всё так же общается с друзьями, вроде всё так же рисует, всё так же улыбается, но ему, по-честному, как-то похеру на всё вокруг, а ночью сдавливает грудину от одиночества. И это вроде как уже ненормально, но Чимин терпит до выпускного, когда нужно пригласить кого-то пойти с ним.       За ним увиваются девчонки три, но он выбирает самую скромную, надеясь, что в такую он уже точно должен влюбиться и не пережить того же, что пережил с Лизой. С улыбкой и волнением он ждёт того самого заветного вечера, когда сердце наверняка должно ёкнуть от разгорающегося чувства.       Банкетный зал, девушки в платьях, перед ним с алеющими щеками стоит Клэр. Она смущённо хлопает ресницами, на ней изумрудное струящееся платье в пол, и на лицо кокетливо спадают тёмные локоны-спиральки. Она не то, чтобы красавица, однако Чимин находит её действительно очень милой и обворожительной, потому что такие сверкающие глаза не могут не очаровывать. Он бы даже, может быть, нарисовал её. Но сердце не ёкает.       Улыбка сползает с его губ, и Клэр испуганно спрашивает, что случилось. Чимин врёт, что с утра чувствует себя не очень, и мысленно добавляет, что не очень ему уже почти год. От боли разбитой надежды хочется поскулить где-нибудь в углу, и он с трудом доживает до конца выпускного. На какие-то мгновения ему становится весело, и он оборачивается, чтобы хоть кому-то сказать какую-то ерунду, чтобы хоть с кем-то как-то разделить момент, но не видит никого, с кем он мог бы это сделать.       Возвращаясь домой, он предлагает друзьям напиться в хлам, и те охотно его поддерживают. Наверное, потому, что они такие же неудачники без пары, как и он сам. Обходными путями им удаётся достать алкоголь, и с непривычки Чимина быстро развозит. Он плохо помнит, как вернулся домой, но просыпается с мыслью, что самое время набить ещё одну татуировку, и делает пометку, что от алкоголя на какое-то время становится чертовски всё равно, какое грёбаное дерьмо творится в его жизни.       Уже вечером он отсылает друзьям фото очередных синих лилий, но уже на шее, и они говорят, что он дебил. Он дебил, но татуха зачётная. И в общем-то Чимин с ними согласен.       Без труда Чимин поступает в художественный. До последнего он боится, что родители не одобрят его выбор, но они поддерживают, уверяя, что главное для них — его счастье. Это же они отвечают, когда он устраивается работать татуировщиком.       Имея художественный опыт, он схватывает на лету, и очень скоро наставники приходят в восторг от такого талантливого ребёнка, что, по правде, довольно приятно. Чимин никогда не мечтал быть татуировщиком, и вообще с опаской смотрел на забитых по подбородок парней, и конечно, хмурился в детстве, слыша, что рано или поздно мы делаем то, что обещали себе никогда не делать. Он гневно отрицал это в собственных мыслях, обещал себе, что всегда будет придерживаться собственных моральных идеалов. Но факт в том, что мы делаем. И Чимин делает тоже.       Тело само собой дёргается, и он заторможено вспоминает об остывающем чае, который планировал выпить во время перерыва. Внутри селится нечто, похожее на страх перед неизбежным, но Чимин не понимает, что это и почему вдруг оно так сильно охватило его.       Делаем то, что обещали себе никогда не делать.       Чимин смаргивает наваждение и видит за окном знакомое лицо, а потом слышит сквозь вату звон дверных колокольчиков. Гораздо, гораздо позже он осознает, что никаких дверных колокольчиков у них нет, и это лишь чёртово подсознание сыграло с ним злую шутку.       Он сильно изменился. Черты его лица стали грубее, хотя и всё ещё сохраняют в себе что-то детское. Он сильно раздался в плечах, его грудь стала заметно проступать под тонкой белой тканью футболки, а мускулы на ногах буквально сами бросались в глаза, обтянутые узкими светло-синими рваными джинсами.       Тридцатое сентября, ему уже месяц как семнадцать, а Чимин видит его таким в первый раз.       Их взгляды встречаются, и в чужих глазах глубина навскидку с бездну Челленджера. Что живёт в ней, кроме непроглядной тьмы, которая глядит на него своей ледяной бесконечностью?       — Чонгук?       Слова даются с трудом, но он не знает, в чём причина. Это не его голос, а какой-то хрип рыхлого неутоптанного снега. Он пытается прочистить горло, и в этот же момент рука «наставника» хлопает его по спине.       — Вы знакомы? — спрашивает он весело, и Чимин судорожно из-за кашля кивает головой. — Это круто, потому что он твой клиент. Развлекайтесь, девочки. — Филип тыкает его кулаком в плечо и оставляет наедине с Чонгуком.       У Чимина губы словно намертво сцепляются суперклеем, когда Чонгук снимает рюкзак и начинает что-то в нём искать, делая первый шаг вперёд. Когда парень останавливается у стойки администратора, до старшего доходит свежий, чуть терпкий морской запах, и по рёбрам вдруг бегут мурашки, а ступни и ладони обдаёт холодом. Чимин смотрит на резко высеченные линии ключиц, на крепкую шею, на предплечья, увитые венами, и не верит, что перед ним тот самый соседский мальчик.       — Разрешение от родителей, — сухо говорит Чонгук, опуская на стойку лист бумаги. Их глаза снова встречаются, и Чимин крупно вздрагивает. В панике хлопает ресницами, хватает в руки разрешение и вчитывается в него, пытаясь унять ворох мыслей в голове. Он немного приходит в чувство, но ровно до того момента, когда читает описание татуировки.       «Beg for it». На груди слева.       — Beg… beg for it? — спрашивает старший не своим, едва различимым голосом. Чонгук оставляет вопрос без ответа, только берёт со стола отсутствующего почему-то администратора стикер, берёт ручку и за несколько секунд вырисовывает ровно ту же надпись, что и у Чимина. В том же стиле, с тем же наклоном. И Чимину отчего-то не по себе.       У него мозг взрывается от вопросов, которые шипят, шепчут и жужжат в нём. Как младший узнал об этой татуировке? Где он смог настолько подробно её разглядеть? Случайно ли вышло так, что он попал именно к Чимину? И главное: зачем он набивает те же рисунки, какие набивает себе Чимин? Хотелось узнать всё это прямо сейчас; прямо сейчас потребовать объяснить, что происходит, но губы снова упрямо не размыкались, а из горла не вырывалось ни звука.       Он понимает, что молчит уже слишком долго, и потому вскидывается.       — Да, ладно, знаешь, — он выглядывает в коридор в поисках открытого кабинета, — иди пока в первую комнату, я сейчас переведу надпись и приду.       Чонгук возвращает рюкзак за спину и послушно уходит в нужном направлении. Только теперь Чимин выдыхает напряжённо и достаёт с полки одну из папок с эскизами. Его ладони мокрые от холодного пота, и ему упорно мерещится, что он начинает сходить с ума.       Что за чертовщина? С чего вдруг такая реакция на этого мальчишку? Почему Чимину вдруг стало одновременно так страшно и так волнительно?       Он крепко зажмуривается, отгоняя весь тот бред, который лез ему в голову, достаёт эскиз и открывает ящик с трансферной бумагой.       Когда он заходит в комнату, Чонгук копается в своём телефоне, и от этого немного легче. Чимин готовит всё к работе и совсем не замечает тихого шороха позади себя, поэтому впадает в лёгкий ступор, когда, обернувшись, натыкается на голого по пояс мальчишку. Грудные мышцы его и впрямь выглядят довольно сильными, а на животе проступает ещё по-юношески сухой пресс. Справа на груди ярко виднеется чёрно-белая птичка, и Чимин чувствует что-то странное и донельзя угнетающее.       Не отдавая себе отчёта, он сглатывает и хлопает пару раз рукой по кушетке, а после быстро натягивает на лицо медицинскую маску. Не то, чтобы это настолько необходимо, но ему так будет проще.       Нанося деттол и переводя надпись, он ощущает какой-то сумасшедший трепет. У него нет ни одной идеи на тему того, с чем это связано, но он ничего не может с этим сделать. Всё, что ему остаётся — взять в руки машинку и сосредоточиться на работе.       — Ты случайно попал ко мне? — негромко говорит Чимин, когда первая буква почти готова.       — Нет.       Чимин сглатывает снова.       — А откуда ты узнал обо мне?       — Видел работы на твоей странице.       Волосы на руках встают дыбом, и Чимин надеется, что Чонгук этого не заметит. Он бросает на лицо младшего короткий взгляд и с облегчением обнаруживает, что глаза того закрыты.       — Ты заходишь на мою страницу? — голос становится ещё тише.       — Да.       Он на секунду останавливает руку с дребезжащей машинкой и моргает в оцепенении. Чувство, охватывающее его с того самого момента, как он увидел Чонгука на пороге студии, всё отчётливее формируется в его мозгу. Пара мгновений, и он понимает, что именно мучает его всё это время.       Так чувствует себя человек, когда замечает, что за ним кто-то следит. Не понимая чужих намерений, не понимая степени опасности, ты просто заглядываешь через собственное плечо и замечаешь смутный силуэт, который следует за тобой по пятам. Смутный силуэт кого-то или чего-то, который глядит тебе в спину своими пронзительными чёрными глазами с бездной Челленджера вместо зрачков.       Почти всё остальное время они проводят в тишине, и несколько раз Чимин ловит себя на том, что он любуется телом младшего. Ещё изучая анатомию для художников, он думал, что эстетически мужское тело выглядит гораздо лучше женского, но, с другой стороны, при этом никогда не заглядывался на друзей или каких-то других мужчин. Сейчас же, стирая излишки краски, он гипнотизирует ярёмную ямку, ощущая, как медленно наполняется рот слюной.       Пора переключиться.       — Я думал, — невнятно из-за маски произносит он, — что мы больше не общаемся.       Он зачем-то смотрит на лицо мальчишки, и тот медленно наполовину раскрывает смеженные веки. От прямых ресниц и верхнего освещения на щёки ложатся серые стрелы теней, а глаза кажутся ещё темнее. У Чимина мелко колет губы и язык, словно от местного наркоза. Чонгук просто обладает особым магнетизмом, с которым Чимин не может справиться с самой их первой встречи и который методично выедает его изнутри.       Чонгук снова закрывает глаза, и старшего отпускает. Не насовсем, но уже терпимо. Чимин с горем пополам заканчивает, накладывает повязку и, к своему облегчению, наконец отходит от младшего.       Он начинает перечислять правила ухода за татуировкой, но Чонгук обрывает его холодным «Я знаю», и Чимин бурчит под нос, что говорить это всё — всего лишь его обязанность.       Когда он выходит из комнаты, оставляя младшего одеваться, то видит, что чёртового администратора опять нет. Он раздражённо поджимает губы, но слышит за спиной шаги и, не оборачиваясь, по памяти называет цену. Почти ровные купюры ложатся на стойку, и, забирая их, Чимин всё же выдавливает из себя то, на что никак не находил сил:       — Тебе так понравились мои тату, что ты решил их набить тоже?       Звучит тупо, как ни выкрути эту фразу, потому что не логично ни разу. Ещё тупее, что Чонгук безучастно пожимает плечами и бросает короткое «Пока». Чимин хмурится и глядит на его широкую удаляющуюся спину. Он молчит и стоит неподвижно, но внутри всё сильнее погружается в переживание чего-то странного и ранее не знакомого.       Кажется, так было, когда он впервые встал на доску. Волны были некрупные, как раз подходящие для новичка, и Чимин держался долго, но, конечно, он знал, что рано или поздно упадёт. И он упал. И сейчас он давится воздухом так же, как тогда давился солёной волной.       У Чонгука, оказывается, открыт инстаграм. Чимин сам не знает, зачем он полез смотреть, но спустя первые три фотографии оказывается слишком шокирован. Фотографии с какими-то девчонками и парнями, на каких-то тусовках, какие-то пошлые депрессивные подписи и куча пафосных фильтров. И ни одного старого фото.       Старого фото, например, на пляже с Чимином.       «Хэй, Чонгук, давай сделаем фото?» — «Окей, только скинь мне его потом». — «Выложишь?» — «Выложу». — «Я тоже».       У Чимина она всё ещё есть.       Это же странно, верно? И Чонгук странный, кажется. Всегда таким был, просто раньше странность была другая и не так пугала.       Ещё он узнаёт, что у младшего плаги и что тот уже водит машину. Бессмысленная информация, но почему-то Чимину важно. Он думает, что это ненормально тоже. Ненормально, что он вообще думает, что вспоминает — о Чонгуке.       У Чонгука красивое лицо. Почти взрослое, но всё ещё с детскими чертами. У него не очень чистая кожа, но его это ничуть не портит. У него гладкая и крепкая для подростка грудь и довольно широкие плечи. Вместе с тем у него какой-то почти младенческой формы нежно-розового цвета губы. И, конечно, завораживающие глаза. Чонгук вообще красивый и завораживающий, а ещё к нему безумно тянет.       Чимин грузится этим настолько, что идёт забивать бедро. Он долго думает и в итоге набивает графический кристалл, в окружении всё тех же синих акварельных лилий. Друзья говорят, что это слишком девчачья тату, и хотя он с ними согласен, в глубине души считает её сексуальной. Это нелепо и смешно, потому что ему даже не с кем спать, чтобы кто-то находил сексуальными его татуировки. Однако он продолжает отмахиваться от этого и делать вид, что всё в порядке.       Например, он подписывается снова на инсту младшего. В ответ не приходит ничего, и от этого он немного расстраивается. Иногда, придумывая свои собственные эскизы или просто работая за компьютером, он поднимает голову и смотрит на дом с другой стороны улицы. И если случайно в поле зрения попадает Чонгук, сердце начинает биться чуть более нервно.       Но это ведь ненормально, правда? Похоже на…       Нет, Чимин никогда не признается себе, что это одержимость. Хотя бы потому, что и повода к такой одержимости нет, и это, возможно, просто любопытство. Ему просто интересно, что произошло за то время, что их не было в жизни друг друга.       Доходит до того, что он пишет Чонгуку. Обычное ничего не значащее «Привет, как ты?», но младший не отвечает и на это. Чимин старается убедить себя, что это его ничуть не задевает и в принципе-то похрену. Почти работает до того момента, когда Чонгук вновь появляется на пороге тату-студии.       — Привет, — на стойку опускается новое согласие от родителей, — как ты?       — Я в порядке, — едва слышно отвечает Чимин, и ему кажется, что у него едет крыша. И чёрт возьми, он видит, как эта девчонка-администратор пялится на Чонгука, и как Чонгук коротко улыбается ей в ответ. Хочется почему-то встать между ними, чтобы помешать этому грёбаному электричеству.       Но он ничего не делает. Просто берёт листок и вчитывается в текст. Ощущение сумасшествия усиливается, когда он видит «изображение синих лилий в стиле акварели в районе предплечья». Это даже… уже не смешно.       Он поднимает глаза и снова сталкивается с чернотой. Сердце заходится в горле, но он молча разворачивается и бредёт в сторону комнаты, слыша, как Чонгук следует за ним. Он готовит эскиз, ни разу больше не взглянув на младшего, только один раз кидает, чтобы тот снимал свитшот полностью, иначе испачкается.       Они ничего больше не говорят друг другу. Чимин приступает к работе под аккомпанемент жужжащей машинки. Он старательно, с искренней любовью к рисунку выводит линию за линией, стараясь не переводить глаза на чужую грудь.       — Тебе всё-таки нравятся мои тату? — Чимин не может не спросить. Эта мысль клокочет и пузырится в голове, мешая, кажется, даже дышать. Тупая, к чёрту ненужная мысль, непонятно почему так прочно засевшая в голове.       — Может быть.       Его рука замирает сама собой. Благо, он быстро берёт над собой контроль и делает вид, что просто разминает кисть. Взгляд невольно цепляет увитое венами предплечье с половиной контура и мягкий на вид бок.       Шестерёнки встают в пазы, рисунок довершается, картина приобретает объём, уравнение решается идеально.       Пока он страдает от одиночества, прямо здесь, перед его носом всё ещё находится Чонгук. Повзрослевший, симпатичный, притягательный Чонгук, который вроде как был в него влюблён, и вроде как его простил. И плевать, что он парень, потому что Чимина тянет. У Чимина руки дрожат и язык бессознательно проходится по сухим потрескавшимся губам, чего, слава богу, под маской не видно. Какое дело до ориентации, если «привет, я Чон Чонгук, и я знаю, что ты меня хочешь».       Вернее, нет.       Чимин тормозит себя и возвращается к работе. Младшему вообще-то всего семнадцать. Чимину, конечно, такой возраст не мешал развлекаться с Лизой, но одно дело, когда старше девушка, и совсем другое… да и он не то, чтобы хочет Чонгука. Он просто… что?       Просто с Чонгуком можно было болтать ни о чём. Просто у Чонгука красивая внешность и приятный голос. Просто у Чонгука такие же тату. Просто Чонгук как-то рыдал на его плече, когда умер Джо. Просто у Чонгука завораживающие глаза, просто хочется с Чонгуком. А чего именно — как будто даже не важно.       Парень не замечает, как заканчивает контур, и ещё пару секунд пялится на пустой ещё рисунок. Дёргается, откладывает машинку. Обрабатывает тату, накладывает повязку и прибирает за собой. Чонгук сзади аккуратно надевает свой свитшот. Живот крутит нещадно. Внутренности от волнения промерзают, а ладони покрывает холодный пот. Дыхание сбивается и почему-то немного хочется плакать от нервозности. Чимин никогда этого не делал. Раньше всегда кто-то делал это за него, а он сам и подумать не мог, что это настолько тяжело. Слишком тяжело взять и сказать «давай встречаться». Он зажмуривается, стискивает зубы, наполняет грудь пропахшим антисептиком воздухом и долго выдыхает. Оборачивается. Чонгук копошится в рюкзаке.       Нужно сказать. Открыть рот и выдавить нужный звук. Ничего сложного. Главное от волнения случайно не выплюнуть собственное сердце.       Рот открывается, новый вздох, и первое слово булыжником падает на пол.       — Чонгук…       Парень оборачивается и ожидающе смотрит на него. На Чимине всё ещё маска, и он радуется этому ещё больше, чем раньше: так продолжать гораздо легче.       — Я подумал… я ведь нравился тебе, так что если… нам попробовать?       Секунд десять Чонгук прожигает его нечитаемым взглядом, а потом хмурится, и губы его складываются в едва заметную улыбку, но такую, что Чимин готов съёжиться от страха.       — Встречаться? Ты имеешь в виду — встречаться?       Чимин сглатывает. Опускает ресницы и кивает. Кусает сухие губы.       Чонгук улыбается откровенно и недобро, смотрит куда-то в сторону и касается языком верхнего ряда зубов. Это значит «нет», верно? Почему он не может просто сказать нет? Зачем поворачивается и глядит вот так, с этой злобой, которая уничтожает всё вокруг в радиусе километра?       — Это типа, — негромко тянет младший, а у Чимина по грудине мурашки от такого тона, — «когда ты стал красивым мальчиком, а мне не с кем трахаться, я готов дать тебе шанс»?       На это нечего сказать, потому что это выглядит именно так. Потому что, вероятно, будь Чонгук всё тем же подростком с чуть наивным лицом, Чимину бы и в голову не пришло что-то подобное. От этого дико стыдно, муторно и как-то противно от самого себя. И всё же он набирается последних остатков сил, чтобы сказать младшему, что тот ошибается.       — Дело не в сексе.       — А в чём?       — Ты мне нравишься.       Молчание снова обволакивает комнату, но Чимин больше не решается поднимать голову и смотреть на мальчишку, зато прекрасно чувствует, как тот смотрит на него.       — Оу, вот как. — Это вынуждает встрепенуться. Это не ответ, и Чимин не может уловить, что чувствует сейчас Чонгук. Но тот ухмыляется жестоко, и парень жалеет, что вообще оторвал взгляд от пола. — Ну, я ни с кем не встречаюсь. — На секунду Чонгук делает лицо добродушным и отрешённым, но в следующий миг усмешка снова накрывает его губы. — Мне больше нравится просто трахаться. Ты согласен просто спать со мной?       Ощущение, как от удара по голове, когда всё, что ты слышишь — противный звон в ушах. Всё окружающее на какое-то время перестаёт казаться реальным и превращается в пропитанную киселём вату. Чимин говорит себе, что ему просто послышалось, но сразу же обрывает себя, что, конечно, Чонгук сказал то, что сказал.       Мальчик, который рыдал после потери лучшего друга на его плече, предлагает ему секс. Не отношения. Только трахаться, ничего больше.       — Нет, — твёрдо сипит Чимин, на что младший просто пожимает плечами. Он кладёт деньги на стол и уходит.       Теперь глаза щиплет от обиды. Возможно, иррациональной, неоправданной и глупой, но, проклятье, это обидно. Чимин ведь не тот человек, который готов сводить чувства к простому получению удовольствия. Секс — это не всё, что ему нужно. Тёплые объятия, смущающие касания рук, нежные поцелуи, совместные вечера и милые прозвища — он не может просто взять и выкинуть это, потому что, да, дьявол, да, он романтик до последнего атома.       Он романтик. Он верит в любовь и всё такое. Он, действительно, не может иначе. Но почему-то перед сном в отчаянии отправляет Чонгуку, что согласен. И омерзение к себе растёт в геометрической прогрессии.       Чонгук отвечает ему короткое «ОК», а потом присылает время. Завтра в полвторого ночи, и это звучит как-то почти безумно. Ещё безумнее по той причине, что Чимин придёт и с волнением напишет мальчишке, что ждёт под его дверями, словно и ему самому тоже всего семнадцать. Весь следующий день он как на иголках. Постоянно задаётся вопросом, что он, чёрт возьми, делает, ведь это всё ещё претит его принципам, но всё ещё у него даже не возникает мысли отказаться. Вместо этого он впитывает в себя столько информации, сколько может, потому что об однополом сексе он не знает почти ничего. Он даже открывает гей-порно в перерыв, прячась в одной из комнат. Ничего внутри него от этого не загорается, а от вида растянутой мужской задницы и вовсе немного воротит, и со вздохом он закрывает видео. Идея, как ни крути, провальная.       Нужно быть максимально подготовленным, потому что в первый раз, вероятнее всего, будет больно или, по меньшей мере, неприятно — это всё то основное, что он понимает к вечеру. Поэтому, купив всё нужное и закрывшись в ванной, он опускается на колени и прислоняется лбом к стенке душевой кабины. Сама мысль о том, что нужно будет прочистить всё, заставляет морщиться, но он старается выкинуть это из головы.       Когда наконец он заканчивает с этим, то льёт на пальцы смазку и приставляет один ко входу. Чимин не может понять, пот у него на лбу, или вода, но ему безумно жарко и отчего-то стыдно. Расслабиться получается хреново, но он старается. Давит пальцем и говорит себе не зажиматься, но палец всё равно входит туго и причиняет едва заметную боль. Мышцы вздрагивают, но Чимин шумно выдыхает, расслабляясь снова. Вынимает палец, добавляет геля, вводит снова. Скользит легче и меньше дискомфорта, но всё ещё чертовски неприятно и неправильно. Настолько противоестественно, что он тихонько хнычет. Когда он давит на стенки, вынуждая их чуть-чуть растянуться, становится и вовсе противно.       Он пытается добавить второй палец, и тут же шипит, замирая. Это уже и впрямь больно. Приходится снова добавить смазки и попробовать ещё раз. В этот раз пальцы проникают чуть дальше, но боль не исчезает всё равно, так что он останавливается, судорожно всхлипывая.       Нужно просто расслабиться, просто прекратить сокращать грёбаные мышцы там, внизу. Он повторяет это себе, но работает ужасно. С горем пополам пальцы входят до упора, и Чимин рвано выпускает воздух из лёгких. Тихое «блять» смешивается с шумом воды. Что теперь? Нужно, типа, их развести?       Под напором пальцев мышцы поддаются неохотно. Ощущения более чем странные, движение чего-то инородного внутри кажется мерзким донельзя, но Чимин упорно пытается ещё с полминуты — медленно и осторожно, когда руки трясутся не то от напряжения, не то от чего-то ещё.       Уже не так больно, но всё так же противно, и оттого разочарование накатывает всё сильнее и сильнее. Психуя, Чимин вынимает пальцы и шипит. На глаза попадается полупустой бутылёк со смазкой, и в следующую секунду он летит в стену напротив. Парень хнычет от обиды и закрывает глаза. Конечно, он читал, что в первый раз очень мало вероятности получить от такого секса удовольствие, но это ведь должно быть хоть немного приятно? Хочет ли он Чонгука настолько, чтобы одна близость с ним смогла перекрыть собой весь этот дискомфорт?       До самой ночи Чимин ищет ответы на эти вопросы и не находит. Чонгук ничего не пишет ему, и он не пишет младшему тоже ровно до того момента, пока не оказывается у его дома.       «Я пришёл». — «Секунду».       Не секунда, на самом деле — в реальности секунд сорок, но и они оказываются достаточными для того, чтобы Чимин начал сходить с ума от ожидания.       Дверь открывается с щелчком и без скрипа. Внутри дома темнота, рассеиваемая светом фонарей с улицы, и тишина. Мальчишка напротив него босой, в шортах выше колена и белой чуть мятой футболке. Свет неровными пятнами выхватывает его матовую кожу, делая её словно отлитой из бронзы и почти неживой. Чонгук смотрит на него блестящими большими глазами в упор, и Чимин бы попятился, не будь он намертво пригвождён этим взглядом к полу.       — Привет.       Голос младшего не слишком низкий, средний такой, с едва различимыми юношескими нотками, но Чимин как будто вдыхает смесь из сладко-острых специй. У него от этого голоса мелкие осколочки льда врезаются в кожу и оседают холодной влагой под мышками и на ладонях.       — Привет, — сипяще отвечает Чимин и тут же, смущаясь, прочищает горло.       Чонгук лениво разворачивается и уходит вглубь дома, вынуждая старшего просто следовать за ним. И он следует. Закрывает за собой дверь и, стараясь привыкнуть к темноте, снимает обувь. Белая широкая спина Чонгука маячит на лестнице, и он просто идёт в его сторону, расставляя руки и стараясь ничего не задеть, хватаясь за перила, как за спасательный круг. Мальчишка замирает на последней ступеньке и чуть поворачивает к нему голову.       — Тебе нужно в душ?       Отрицательно промычав, Чимин громко сглатывает, потому что от вида плеча, закрытого белой тканью, рот наполняется слюной. От Чонгука так восхитительно пахнет стиральным порошком или кондиционером для белья, что он бы прямо сейчас сжал младшего в объятиях.       Чимин запинается о последнюю ступеньку и рассеянно моргает. Мальчишка же, наверное, всегда имел такой запах? Всегда от него веяло чем-то прохладным, но в то же время уютным, как бывает, когда ложишься на свежее постельное бельё. И Чимин просто не замечал? Вот так просто ни разу он не осознал, как ему нравится этот запах, который теперь всегда будет ассоциироваться только с Чонгуком? Ведь это странно?       — Что с тобой? В полутьме глаза соседа снова пугающе блестят, и старший хватается за перила, чтобы не слететь кубарем вниз.       — Всё в порядке…       То ли ему слышится, то ли Чонгук и впрямь задумчиво хмыкает. Младший засовывает руки в карманы и с тихим шорохом подходит совсем близко. Останавливается сантиметрах в тридцати, а у Чимина снова ладони мокрые и холодные. Мальчишка смотрит на ладонь старшего, так и лежащую на перилах, и тот тупо пялится на неё тоже, словно что-то с ней вдруг стало не так. С ладонью, конечно, всё в порядке, но зато в следующее мгновение рядом — чуть выше — оказывается более крупная рука Чонгука, и они оба почти синхронно поворачивают головы друг другу.       Может быть, это глупо, может, Чимин слишком волнуется, но он замечает каждое движение, каждое изменение в чужом плохо различимом в темноте образе. Он видит всё, потому что у всего этого есть значение. Сложно и одновременно так потрясающе вести диалог без слов, но такие беседы не ведутся с теми, кто пришёл всего лишь приятно провести ночь. Это не то, чтобы достоверное знание, но Чимин верит, что это так.       Ему хочется верить.       Эта мысль крутится у него в голове ровно до того момента, как сухие губы Чонгука касаются его губ. В голове происходит настоящий коллапс, потому что, чёрт возьми, это его первый поцелуй с парнем, и если сейчас же он не схватится за что-то второй рукой, то точно кубарем скатится вниз.       Едва касаясь руки мальчишки, его ладонь скользит вверх и почти что уверенно опускается на широкое плечо. Чимин чувствует, как верхнюю губу чуть втягивает чужой горячий рот, и почти что стонет, двигая рукой выше.       И так странно вместо тонкой девичьей талии сжимать крепкую шею его несовершеннолетнего соседа. Так странно не вести в поцелуе, а ощущать, как настойчиво и размашисто проводит языком этот парень по твоим губам. Странно, но, дьявол, так потрясающе и сладко, что жар от кончиков пальцев и потрескавшейся кожицы на губах спускается вниз. Он снова кажется себе подростком, когда понимает, что у него начинает вставать от такого незамысловатого поцелуя.       Чонгук мягко перехватывает его вторую руку и легко тянет на себя, заставляя следовать за ним. Как только дверь за Чимином закрывается, его тут же прижимают к ней спиной, а язык Чонгука быстро проникает в его рот. Цепкие длинные пальцы жарко сжимают бок, и Чимин всё же издаёт короткий тихий стон.       Кто бы мог подумать, что он так быстро начнёт сходить с ума, оказавшись в руках Чонгука? Едва ли это можно объяснить тем, что у старшего давно не было секса, но он даже и не пытается искать оправданий собственной доступности. Он просто хочет Чонгука. Всё. Этого достаточно, чтобы потерять голову на эту ночь.       Почему-то в голове после тех самых слов Чонгука прочно засела мысль, что тот будет довольно груб. Что он будет едва ли не насиловать его рот, что сразу же с порога набросится на него, что, в конце концов, будет дёргать его футболку так, что та обязательно растянется. Но вместо этого Чимин находит в себе силы зафиксировать удивительный для себя факт: нет, Чонгука, конечно, трудно назвать нежным и мягким, но он скорее действительно горячий, нежели грубый. Он целует страстно, но без лишнего давления; он ведёт, но не вынуждает Чимина полностью капитулировать; он нетерпеливо поддевает руками его футболку, но спокойно снимает её, кидая на стул. И всё это так плавно и тягуче, что хочется таять, как однажды на полчаса забытая старшим на солнцепёке плитка шоколада.       Мальчишка снимает футболку и с себя. Бледно-жёлтый свет настольной лампы снова делает его кожу бронзовой, и с судорожным напряжённым выдохом Чимин очерчивает взглядом контуры татуировок, почти идентичных его собственным. Это ведь безумие какое-то — словно бы твоё отражение шагнуло тебе навстречу из кривого зеркала. Безумно, да, но только вместе с тем как-то… возбуждающе? интимно? Да, пожалуй, именно интимно, как будто на двоих они делят какую-то дикую тайну.       Мы настоящие психи, думает Чимин. И что это, если не тайна, которую знают только они вдвоём?       Успевшее забыться чувство расцветающей фиолетово-бордовой метки. Прямо под челюстью, где ощущения ярче и труднее будет скрыть потом. Не заскулить позорно от удовольствия позволяет только севший внезапно голос.       Метка за меткой — целая вереница засосов и укусов к самой груди. Никогда раньше это ещё не было так приятно, и Чимин на секунду пугается, что кончит прямо сейчас.       — Блять! Чёртовы джинсы! Ты мог найти что-то ещё более узкое?       Злое шипение отрезвляет. Чимин хмурится почти обиженно, сопит, но стягивает уже расстёгнутые джинсы и через секунду, спустив их до середины бедра, слышит:       — Трусы тоже.       Сжимает зубы и цепляет боксеры, снимая всё вместе и роняя на пол рядом. Возбуждение немного спадает, но стоит ему поднять глаза, как член снова дёргается.       Чонгук, приспустив шорты, скользит взглядом по его телу. Чимину непривычно смотреть вот так на парня, водящего рукой по члену, и на миг что-то паническое прошмыгивает в его сознании, потому что…       Дьявол. Казалось, что ещё вчера этот мальчишка плакал в его объятиях, а этой ночью они собираются переспать. Чужие дети и впрямь так быстро взрослеют, верно?       С трудом сгибая ноги, старший делает шаг вперёд и зарывается пальцами в жёсткие чёрные волосы. Их члены соприкасаются, и Чимин крупно вздрагивает. Думал ли он когда-то, что мужское тело может быть таким привлекательным? Определённо, нет.       Его медленно разворачивают и опускают на кровать. Он подбирает ноги, наблюдая, как лениво, явно зная, как возбуждающе это выглядит, Чонгук перешагивает через свои шорты, оставаясь наконец полностью обнажённым. Сделав шаг вперёд, он ставит колено на кровать и нависает над Чимином.       Снова поцелуй, отдающий зубной пастой и чистым страстным напряжением в каждой клетке. Чимин опирается на локти, ощущая, как член Чонгука легко скользит по его собственному, а потом поцелуй приходится разорвать и с немым стоном упасть на спину. Потому что Чонгук резко вжимается в его пах своим, и, чёрт возьми, это что-то совершенно особенное. Воспоминания о Лизе, которые мучали его какое-то время, стираются одним только этим движением, заставляющим Чимина превратиться в сплошной оголённый нерв.       Весь опыт, который был раньше, теперь видится чем-то грязным и до невозможности похабным. Он не был у Лизы первым, и очевидно, что у Чонгука он не первый тоже, но с ним всё совсем иначе. Без лишней пошлости и низких инстинктов, так, что, если на миг потерять связь с реальностью, можно решить, будто это нечто большее, чем просто секс.       — Ты уже спал с парнями раньше? — Чимину приходится открыть глаза, но он не решается взглянуть в глаза мальчишки и пялится тупо на его губы, отрицательно промычав. — Блять. Ладно.       Влажные губы снова на его шее, но он тянет Чонгука за волосы. Потому что что это вообще за нахрен?       — Это что, плохо? — недовольно говорит он, уже не чувствуя смущения.       — Да, — просто отвечает Чонгук, — в первый раз мало приятного.       — Знаю, — бурчит Чимин, раздражённо падая обратно на кровать. — Мне… — он замолкает; немного стыдно говорить то, что он собирается сказать, — не понравилось, когда я делал это пальцами.       Он слышит, как сглатывает младший, и от этого по плечам пробегаются мурашки.       — Когда?       Чимин закрывает глаза, вслушиваясь в чуть охрипший, но по-прежнему приятный голос.       — Сегодня вечером.       — Так ты растянут?       Чимин сглатывает тоже и качает головой. Ему кажется, что руки его слишком неловко лежат на его животе, но он просто не может сообразить, куда их пристроить.       Как самый настоящий девственник, думает он, и отвечает:       — Нет. Я не смог. В смысле, я… вошёл двумя пальцами, но это…       — Заткнись, — гудит Чонгук, и вжимается в него с новой силой, впиваясь зубами в его нижнюю губу и вырывая всё-таки тихий и сиплый стон.       Губы младшего обхватывают его сосок, и Чимин шипит от лёгкой боли и усилившегося сладкого напряжения внизу живота. Он стискивает пальцами волосы Чонгука и сильнее прижимает его к своей груди, отчего укусы становятся ощутимее.       Такими же укусами мальчишка спускается ниже, а у Чимина от напряжения уже сводит все мышцы и пресс вздулся, как у настоящего атлета. Когда старший чувствует острые зубы на тазовой косточке, то бёдра его непроизвольно подкидываются, а сам он в недоумении пялится на тёмную макушку Чонгука, которому, видимо, резко захотелось поиграть — зубы сжимают тонкую, безумно чувствительную кожу снова и снова. Чимина гнёт.       — Хватит, — со стоном просит он. Приятно, но импульсы слишком сильные, его словно бьёт разрядом, расходящимся по всему телу, и Чимин просто не может с ним совладать.       Напоследок Чонгук проводит языком по этому же месту, словно бы широкой кистью художник по холсту, завершая кусок картины. Приподнимается и на секунду замирает. Глаза в глаза, но впервые это не пугает Чимина. Столько горячего желания в зрачках напротив — так хочется, чтобы этот взгляд предназначался только для Чимина.       Чонгук поднимается и шарится в своём рюкзаке. Бутылёк смазки и распечатанная пачка презервативов. От накатившей горечи Чимин хмурится. Как за секунду вернуть его с небес на землю? Напомни, что трахаешь всё, что даёт тебе. Чёрт.       Чимину хочется, чтобы его образ остался в памяти младшего как образ кого-то особенного, но на деле он ведь просто «один из».       — Встань на четвереньки.       — Нравится «по-собачьи»? — огрызается Чимин.       — В первый раз так удобнее, но если нравится чувствовать себя сукой, то думай так.       Развернуться бы и сказать, чтобы шёл нахер. Или нет. Встать и начать собираться. Чонгук бы, наверное, спросил: «А что, собственно, не так?» А Чимин бы, такой: «А ничего. А иди-ка ты нахуй. Пожалуйста». Да, именно, просто послать этого ребёнка и свалить домой, зарывшись под одеяла и забыв этот случай как позорный глупый сон. Но он, конечно, никого не посылает и никуда не уходит. Расслабляется, когда шершавая ладонь опускается на его спину и мягко проводит по ней от поясницы к шее и обратно.       Как низко ты пал, Господи.       Скользкий палец входит просто, и сразу же Чонгук добавляет второй. Чимин морщится. Не намного лучше того, что было в ванной. И эти гадкие ощущения не слишком меняются, когда Чонгук давит на простату. Приятно, само собой, но, дьявол, как будто что-то не так, неправильно, противоестественно, и старший никак не может от этого избавиться.       Мысли накручиваются клубком и даже хочется плакать от разочарования, но Чонгук поступает почти немыслимо. Короткий поцелуй на седьмом позвонке, между лопатками, на пояснице, эстетичный след чистого желания на боку — наливающийся красным засос.       И это оно. Чимина просто прошибает: это оно. То самое, когда детали встают на свои места. То самое, чего всегда не хватает, когда пытаешься делать это один.       Так глупо и досадно, но страсть требует двоих. Удовольствие рождается на точках соприкосновения, проникая куда-то глубоко под кожу. Без искры горючее просто не горит.       Чимин широко открывает рот, проталкивая воздух в лёгкие, и сжимает пальцы мальчишки в себе. Судорожный выдох, помноженный на чужое дыхание и шорох простыней. У Чонгука шершавые пальцы, обветренные губы, но мягкая и гладкая кожа. Ещё он быстро и сильно потеет, но Чимину глубоко похрен, когда влажное, скользкое тело накрывает его. Рука младшего опускается на его член; добавляется третий палец.       Нетрудно догадаться, что, когда Чонгук войдёт в него, приятного будет, вероятнее всего, мало. Но Чимина трясёт от предвкушения того, насколько близко они будут в этот момент. Почти тошнит от волнения, но мучительное ожидание по-прежнему кажется сладким.       Широкая ладонь на животе, другая крепко сжимает бедро, и Чимин понимает, что будет дальше. Он чувствует, как медленно входит в него головка, и рвано выдыхает, поджимая живот от лёгкой тянущей боли.       — Нет-нет-нет, — слышит он сзади сквозь шум крови в ушах, — расслабься.       Он сглатывает, но послушно расслабляя мышцы, впервые замечая, какие мокрые ладошки и ступни от холодного пота. Живот предательски сводит — совсем не вовремя, — и Чимин сильно жмурится. Чонгук медленно и осторожно наращивает темп, не забывая периодически оглаживать его бока, спину или бёдра, и, конечно, Чимин млеет. Сильнее толчок, под каким-то другим углом, и он даже начинает чувствовать что-то приятное. Но этого слишком мало, чтобы целиком забыться и с головой оказаться в раскалённом торнадо.       Сильная смуглая рука Чонгука опускается рядом с его рукой, а к спине льнёт горячее, влажное тело. Двигаться ему становится труднее, но зато так классно       (охуенно)       он ведёт шершавой ладонью по его груди, оставляя за собой рой мурашек и властно доходя до шеи. Пальцы вжимаются в ключицы и плавно тянут назад.       До самого упора, пока ягодицами Чимин не чувствует гладкую кожу чужих бёдер и небольшую щетину на лобке. И это так странно, так одуряюще хорошо, что он стонет вымученно, и его полуопавший член вновь наливается кровью. Он настоящий псих, раз его возбуждает сама возможность вот так до интимного пошло соприкасаться с Чонгуком. Это даже лучше, чем секс.       Больше, чем секс.       Чимин едва не до крови кусает губу, и даёт себе мысленную оплеуху.       Чонгук проходится ладонью обратно, пробегается по животу и опускает её на член старшего. Распрямляется и снова наращивает темп. От звука шлепков рдеют щёки, как в чёртов первый раз. Тонкая чувствительная кожа между ягодицами горит огнём, а мгновение безумного удовольствия уже схлынуло, оставив после себя мутный неразборчивый след.       По ощущениям проходит несколько минут, прежде чем Чонгук валится на него сверху с тихим, почти не различимым стоном и громким хриплым дыханием. Что-то такое Чимин и представлял. Где-то в глубине души прекрасно знал, что вряд ли кончит от анального секса в первый же раз даже с уверенно скользящей по члену жилистой рукой. И он в принципе… да, он…       Додумать эту мысль ему не дают. Тепло, так уютно обволакивающее его спину, внезапно пропадает, и так же внезапно его рывком тянут за плечо наверх, заставляя неуклюже развернуться.       Чонгук мокрый и блестящий. Губы его яркого сочного цвета поспевшей черешни, истерзанные и припухшие. На щеках его лихорадочный румянец, а волосы торчат непослушными перьями и липнут, пропитанные потом, к влажному лбу. И так вызывающе-бешено сверкает мрачный, чёрный агат его глаз.       Его бы нарисовать сейчас и быть единственным ценителем этой картины.       Дрожащие от напряжения ноги Чимина легко раздвигают в стороны и протискиваются между них. У старшего такой вакуум в голове, такое безмолвно-покорное отупение, что он не сразу догадывается, что мальчишка хочет сделать. Доходит до него только тогда, когда длинные худые пальцы обхватывают его член кольцом, а обветренные губы порывистым движением опускаются на головку.       Он шумно пытается проглотить воздух, глупо хлопая ресницами. Боже правый, это же… чёрт возьми, как же это…       Чимин путается в мыслях, громко сглатывает и роняет голову на постель, всем телом вздрагивая от сладкой патоки, обжигающей удовольствием где-то в паху. Он стонет несдержанно, потому что — дьявол — это мальчишка сосёт ему с таким старанием, будто ничего вкуснее в жизни не пробовал. Чёртов маленький извращенец заставляет его хныкать от невозможно приятных ощущений и балансировать на грани оргазма.       Определённо, это стоило того, чтобы тебя отымели в задницу.       Пальцы сами собой путают и без того взъерошенные волосы, с силой натягивая их, словно намекая Чонгуку, что он уже почти не выдерживает, потому что сказать это вслух он не мог никак. Губы и язык на его члене двигаются быстрее. Воздух проталкивается в лёгкие с большим трудом, потому что каждый мускул его тела напряжён так, что вот-вот порвётся. Его руки дёргаются конвульсивно, и на секунду мир вокруг него замирает, а потом оглушающей лавиной прокатывается сквозь его тело. Через пелену на глазах Чимин видит, что мальчишка в последний момент выпускает его член изо рта, и капли белёсой спермы остаются на его губах.       От этого вида можно умереть, верно?       Чимин закрывает устало глаза и думает отчуждённо, что Лиза, пожалуй, так не умела. Она умела работать ртом лучше, но так, как Чонгук, он уверен, больше не сможет никто.       Он слышит, как младший поднялся и стянул с себя презерватив — этот шелест латекса трудно было спутать с чем-то ещё. Потом слышится неясный шорох, и рядом с Чимином опускается пачка бумажных салфеток. Он послушно разлепляет глаза и принимается вытирать с себя собственную сперму, попутно ища взглядом, куда можно выкинуть использованные салфетки.       И в какой-то момент он видит, как Чонгук натягивает домашние шорты, а потом кидает на кровать его — Чимина — одежду.       И что он имеет в виду? Он же не хочет сказать, что…       — Я не могу остаться?       Удивлённый Чонгук с мусорным ведром в руках выглядел бы почти комично, если бы не ситуация, в которую они попали. Чимин ждёт напряжённо, и боится себе признаться, что на самом деле надеется, что Чонгук имел в виду совсем не это. Но тот только фыркает и качает головой, ставя ведро рядом с кроватью.       — Серьёзно? Если бы у меня ночевали все, кого я трахал, родители бы давно выперли меня из дома, — Чимин чувствует, как лицо его вытягивается и превращается словно бы в восковую маску. — Ты же не думал, что я разрешу тебе остаться здесь на ночь?       Не думал? Нет, что ты, именно это Чимин и думал. Хотя, конечно же, Чимин, солнце, а чего ты ждал? Что после секса с тобой в мозгах этой маленькой шлюхи что-то изменится? Что он вдруг станет мягким и покладистым и снова будет смотреть на тебя со странной смесью обожания и доверия как тогда, в детстве? Что всю ночь вы будете нежиться в объятиях друг друга и томно вздыхать от переполняющих чувств?       О нет, ты настоящий идиот, Чимин, если верил в это.       Потому что твоё тепло нахер не сдалось этому ледяному мальчику.       Он поспешно подрывается с кровати и начинает натягивать на себя вещи, путаясь в штанинах и рукавах, косо натягивая носки, а потом пулей вылетает из комнаты соседа под весом его молчаливого безразличия. Он не замечает, как переходит улицу, как открывается дверь в его дом и закрывается за его спиной. Он приходит в себя на полу в коридоре, в серой мгле ночи рассматривая собственные руки, словно бы они и не его вовсе, а абсолютно чужие, склеенные из бумаги или вылепленные из глины.       Уголки его губ вздрагивают, и изо рта вылетает нервный, истеричный смешок.       Что сказали бы родители, если бы узнали, что только что его сына касался другой парень? Что они сказали бы, если бы узнали, что он только что переспал с соседским мальчишкой, который ещё даже не окончил школу. Что они сказали бы, если бы…       Мам, пап, меня только что хорошенько выдрал парень и сказал катиться к чёрту.       Но они, конечно, не узнают. И ему самому, возможно, лучше об этом забыть.       Он поднялся и на ватных ногах дошёл до своей кровати, чтобы упасть на неё и почти сразу уснуть, ощутив вдруг невыносимую усталость.       А утром принимает решение набить что-нибудь ещё. «Что-то ещё» воплощается в такие же синие лилии на втором предплечье с надписью «All we need is love», и в конце недели подкрепляется щедрой дозой отцовского бурбона, потому что… может быть, не стоило заходить в инстаграм Чонгука. Наверное, не стоит заходить на страницы к человеку, которого отчаянно хочешь забыть — всё равно, что снова и снова напевать привязчивую мелодию, желая при этом вытурить её из своей головы.       Потому что у Чонгука всё хорошо. У Чонгука полутёмная комната и мрачные яркие засосы у основания шеи. И Чимин знает, Чимин помнит, кто их оставил. Да и день совпадает. Мелкий он сукин…       Парень прислоняется головой к стене, сидя на широком подоконнике в своей комнате.       И что не так? Что не так, солнце? Разве обещал тебе кто-то большую и светлую? Разве говорил тебе этот мальчишка, что он всё ещё тот непорочный ребёнок, каким ты его пытаешься сохранить в своём сознании? Нет. Нет, милый, наивный Чимин. Он шлюха. Малолетняя шлюха, признающая только секс и красивые обёртки. Чонгук — чёртова шлюха и не стремится это скрыть. Напротив, каждой фотографией он словно говорит: «Смотрите на меня. Я знаю, что вы хотите моё тело. И я совсем не против хорошенько оторваться с вами этой ночью. Мне не нужна любовь, так что нечего бояться». И разве ты, Чимин, лучше?       Веки сами собой опускаются под грузом стыда. Как жаль, что нельзя исчезнуть, просто закрыв глаза, потому что он больше не может смотреть в лицо родителям после того...       (после того, как снова пытался завести себя пальцами, вспоминая ночь с Чонгуком)       …после того, как сам стал ничуть не лучше, чем Чонгук. Просто мальчишке хватает духу признаться в своей испорченности, а Чимин грёбаный трус. Он всё ещё верит в любовь, но — хотя бы самому себе по секрету признаться — его тело слишком хочет вновь ощутить Чонгука рядом с собой.       В себе.       Так глубоко, как он только сможет.       Демоны преисподней…       Он хватает телефон и в ярости стучит по экрану, набирая сообщение, хотя злится скорее на себя самого.       «Обязательно было выкладывать фотку?» — «Блять, серьёзно? Никто не знает, что это был ты».       Чимин не отвечает. Вроде как ответа не требует. Не требовало, если бы Чонгук не добавил ещё одно сообщение.       «А хочешь, чтобы знали?»       И парень почти слышит эту ехидную интонацию в знакомом голосе. Его почти трясёт от злости и испуга, потому как нет, вообще-то не хочет, если честно, ведь он не…       «Я хочу тебя». — «Только секс». — «Хорошо». — «Я свободен сейчас».       Он был почти готов. Да нет. Он был готов. Эта одежда вполне годилась, чтобы быстро дойти до дома Чонгука, да и какая разница, во что ты одет, если через десять минут на тебе не будет ни тряпки?       Сообщение, шаги за дверью, чернеющий проём, нечитаемый взгляд. Лава по венам, трясущиеся холодные руки, горячие объятия и сухие губы. Всё так реально, что он боится очнуться в своей постели с мучительным стояком и разбивающим разочарованием. Так реально, что слишком похоже на сон.       Потому что ты сходишь с ума.       Потому что ищешь чувства там, где их нет и не будет. Всего лишь похоть и жажда другого тела на уровне инстинкта.       Нет, мы никогда не остановимся, в этом нет ничего такого, мы просто ведём себя, как животные**.       Чудом они не сворачивают шеи на лестнице. Тихий щелчок двери в комнату мальчишки, и первая тряпка летит на пол — футболка Чонгука. Безукоризненно белая и удручающе мятая. Почти как моя душа, истерически хихикает про себя Чимин, но перед глазами только оливковая кожа с лёгким, едва ощутимым пушком. Мягкая и в два счёта наливающаяся красным от новых засосов. Уже одно это заставляет Чимина измученно застонать.       Футболка снята и с него. Следом стягиваются вниз спортивные штаны. Он перешагивает их, едва не путаясь в попытке не разрывать горько-кислых от привкуса сигарет поцелуев.       Чонгук курит? Что ж, вряд ли это что-то может испортить, решает для себя Чимин.       В какой-то момент он оказывается полностью голым, и Чонгук стоит перед ним такой же обнажённый. На секунду старшего снова охватывает озноб волнения и паники, пока он не вглядывается в лицо напротив. Смущение пропадает, оставив место разгорающемуся пожару.       И похуй на пепелище, что он оставит после себя.       Ведь Чонгук хочет его. Смотрит на него безумно и с таким желанием, словно сумасшедший на предмет своих навязчивых идей.       Навязчивая идея. И сколько у тебя таких навязчивых идей, Чонгук? Для каждого у тебя открывается огненная бездна на глубине чёрных глаз? Для каждого у тебя приготовлен такой вот полный желания взгляд? Для каждого ты делаешь шаг навстречу, сминая своими губами чужие в неясной смеси нежности и злости?       В голове слишком много мыслей. Перегруженная голова портит секс едва ли не больше, чем любые другие обстоятельства. Чимин знает это, как знает, что пора перестать думать обо всей этой ситуации. Он сдался, так что поздно терзать себя и искать виноватых. Если уж падаешь на дно собственных моральных принципов осознанно, то хотя бы начни получать от этого удовольствие.       После Чимин, конечно же, не вспомнит, как он упал на кровать, как оказался достаточно подготовлен и в какие именно моменты Чонгук оставил все эти дикие отметины на его плечах, прикусывая кожу почти до крови. Он будет помнить только красивое разгорячённое тело, вжимающее его в кровать; будет помнить сотни протыкающих на сквозь иголок удовольствия, когда Чонгук вошёл в него. И ещё он будет помнить тихий стон Чонгука, когда тот кончил.       Внезапно обнаружив себя у отцовского мини-бара с бутылкой Джима*** в руках, Чимин осознаёт одну тупую, но правдивую вещь: если он сам — комок сахарной ваты — создан для любви, то Чонгук создан исключительно для секса. И было бы нелепо мечтать о большем.       Но он мечтает. Не признаётся себе, естественно. Спокойно пишет Чонгуку, когда можно прийти потрахаться, спокойно трахается с ним, спокойно (почти) уходит. Но каждый чёртов раз, когда младший приходит набивать к нему новые тату       (по-прежнему те же, что набивал себе когда-то сам Чимин)       Чимин, чёрт его дери, лезет. С вопросами, с тревогой, с заботой своей лезет.       Потому что, по-честному, из него самого это лезет. Потому что, сколько ни говори себе, что похуй, но синие цветы с одуряющим ароматом болезненно раскрываются в его сердце, когда Чонгук приходит к нему. Потому что только тогда они могут поговорить.       — Как у тебя дела?       — Нормально.       — Слушай, а ты же у того придирчивого математика, да? Как его? Мистер Лоуренс?       — Да.       — Не трудно с ним? А то я помню…       — Нормально.       Или:       — Ты похудел.       — Может быть.       — Нормально ешь в последнее время?       — Не знаю.       Но бывало ещё хлеще, когда Чимина воспринимали, кажется, не больше, чем предмет декора.       — Оу, опять ссадина? Упал, что ли?       Или:       — У тебя какое-то покраснение на щеке… сладкого переел?       Чимин никогда не мог понять, с чем связано это убивающее наповал молчание, но в памяти отчётливо осталось, как вздрогнул крупно мальчишка, когда Чимин спросил:       — Твои родители ругались вчера на улице… что-то случилось?       И даже несмотря на это, в ответ снова была тишина. Он ничего не мог с собой поделать. Он видел, как напрягался мальчишка всё больше и больше с каждым новым вопросом, но не беспокоиться о нём Чимин не мог. В конце концов, он опекает (любит) Чонгука. И хотя говорит себе, что ему похер, но собственноручно возведённая в душе стена отрешённости постепенно рушится, крошится, поросшая синими лилиями.       Поэтому Чонгуку нужна всего одна ничего не значащая фраза, чтобы разрушить её к чертям окончательно.       — Блять, не знаю, в чём прикол, но только с тобой начинаю стонать, когда кончаю.       Они лежат после очередной встречи дома у мальчишки, как раз в те счастливые послеоргазменные минуты, когда Чимин может ещё немного полежать рядом с ним. Чонгук смеётся, ему вроде как смешно, но Чимину срочно нужен отцовский Джим Бим.       Это ничего, совсем ничего не значит, твердит он себе, но в башке настойчиво пульсирует красной болью «только-с-тобой».       Только с тобой.       Только. С. Тобой.       Только с тобой.       Чимин, просто признайся себе. Просто скажи самому себе. Согласись уже, наконец, что твоя влюблённость осталась с тобой и продолжает протыкать твоё сердце снова и снова, стоит этому дьяволу посмотреть тебе в глаза. И, если честно, это самый тупой поступок в твоей жизни — влюбиться в Чонгука. Ещё тупее было только решить, что у тебя есть шанс.       И Чимин — решает. Так бессмысленно и наивно. Чимин всё ещё сахарная вата, и вместо мозгов, судя по всему, у него — она же. Он снова задаёт вопросы, снова глядит с беспокойством и скрывает под маской порозовевшие щёки. И когда он заканчивает набивать кристалл в окружении лилий, а младший натягивает на себя чёрные спортивные штаны, он совершает очередную глупость.       — У тебя всё хорошо? Ты выглядишь измученным… это из-за того, что твои родители…       — Хватит!       Глаза Чимина сами собой распахиваются, и он сидит, ошарашенный резким выпадом. Ведь Чонгук выглядит действительно злым. Чёрные глаза почти светятся чем-то опасным, а старший вновь парализован, прибитый к стулу.       — Что?       — Спрашивать всякую хуйню перестань! Нахера ты вечно спрашиваешь, как у меня дела и всё такое? Бесишь.       — Но я просто забочусь о тебе… — голос от шока и досады всё же срывается, и, чёрт, звучит на самом деле жалко.       — Да не нужно обо мне заботиться! — взрывается Чонгук. Смотрит, сдвинув брови, бьёт рукой по деревянной тумбе, заставляя Чимина поёжиться. Это почти страшно. — Мне не нужна твоя забота!       — Но я не могу не заботиться, Чонгук! — Чимин поднимается. Проклятье, какие ватные ноги, как, чёрт возьми, крутит живот. И так трудно дышать, что приходится стянуть медицинскую маску на подбородок. — Ты нравишься мне, и я просто не могу перестать о тебе беспокоиться!       Тишина настолько резкая, что оглушает. Только спустя время осознаётся звук музыки из холла и жужжание других машинок. Чонгук молчит, и Чимин молчит тоже. Он что-то сломал сейчас, сделал неверный шаг и заставил упасть двухметровую спичечную башню. Иначе бы Чонгук не смотрел так. Не замер бы так. Не дрогнула бы иначе его правая бровь, и не растянулся бы уголок губ в издевательской усмешке.       Где-то в глубине себя Чимин знает, что это значит.       Чонгук отводит взгляд и выдыхает, но старшего всё никак не отпустит. Мальчишка качает головой почти презрительно. Жаль, что нельзя отмотать время назад и закрыть свой чёртов болтливый рот. Промолчать хоть раз и сохранить иллюзию баланса.       — Я, по-моему, говорил тебе, что ни о каких чувствах речи быть не может, да? — снова глаза в глаза, и по коже волна холода, прошибающая до самого позвоночника. — Да. Ты вроде как согласился, или у меня проблемы с памятью?       — Я просто…       Мямля. Какая же ты мямля. Когда уже у тебя появится хребет и чувство собственного достоинства вместе с ним?       — Что «просто»? — спрашивает младший, но Чимин и сам не знает. — Просто давай так: если не можешь держать свои чувства при себе, не говоря уже о том, чтобы от них избавиться, то не подходи ко мне. Ясно?       Разворачивается. Идёт к двери. У Чимина запоздало щёлкает в мозгу. Словно сквозь смолу — медленно и бесполезно.       — Чонгук…       — Я сказал, — чересчур громко рявкает мальчишка и, сам это понимая, чуть сбавляет обороты, — закончили. Забудь обо мне.       И парень уходит. Не хлопает дверью, не кидает последний взгляд через плечо.       Просто уходит, словно ничего только что и не было.       А что было-то? В самом деле…       Чимин сидит ватный до последнего нервного окончания. В голове белый шум и лёгкая пульсация крови, а в мозгах абсолютный вакуум и пусто, как в старой жестяной коробке из-под печенья. Классное было печенье. Мама привезла откуда-то, и ничего вкуснее Чимин, наверное, в жизни не ел. И оставил коробку. Сначала хранил там фотографии и всякие сувениры, а потом вытряхнул всё оттуда, чтобы найти там открытку от Чонгука и поставить картонку с рисунком на самое видное место.       Ну да, точно, Чонгук.       Тело наконец отмирает и возвращает чувствительность. Перчатки летят в мусорное ведро, а Чимин на автопилоте начинает прибирать рабочее место.       Что и когда с ним стало не так? С ними обоими стало не так. И зачем им всё это? И на кой чёрт он вообще ввязался в недоотношения с Чонгуком? А к чему было в принципе что-то к нему испытывать? И что такое, в сущности, эта его любовь?       — Чимин? — парень заторможено выкидывает антибактериальную салфетку и оборачивается. — Ридли идёт за кофе. Тебе купить что-нибудь?       — Нет, — говорит парень бесцветным голосом, — я сам схожу позже.       На этом он остаётся наедине с собой и прежней пустотой в голове.       Он никогда не смеялся над теми чудаковатыми людьми, которые влюбляются безответно, а потом повсюду незаметной тенью преследуют объект своей мечты, фантазируя, а как бы всё могло быть. Не смеялся, но и никак не мог их понять. Ведь это так глупо — иссушать себя болезненными чувствами ради того журавля в небе, который ни за что не спустится к такому, как ты. Синицу в руках Чимин всегда искренне считал лучшим в данной ситуации вариантом.       Всегда, но не в этот раз.       Заходя в профиль Чонгука около пяти раз в день, он может с совершенной ясностью признаться себе только в одном: это настоящее помешательство. Вспоминая всех своих вот так печально влюблённых знакомых, которых не понимал раньше, сейчас он знает, что это такое. Просто в один момент что-то в мозгу щёлкает. Что-то, что говорит тебе: «Хей, приятель, кажется, ты живёшь слишком хорошо». Что-то, что заставляет тебя по-новому посмотреть на человека или даже вдруг увидеть его в первый раз и потерять опору под ногами. Упасть на колени, сделаться рабом собственных чувств и эмоций, возвести алтарь своему божку, который, может быть, даже не подозревает о твоём существовании. Загнать себя в замкнутый круг боли и воспалённого воображения, упиваясь собственными страданиями и так бессмысленно продолжая надеяться на лучшее. Только по правде, положа руку на сердце, это что-то — всегда лишь ты сам. Это что-то — сейчас лишь Чимин и его внезапная жажда усложнить себе жизнь.       Не радует даже Новый год и Рождество. Родители провожают его непонимающими взглядами, когда с серым лицом он съедает половину праздничного ужина, а затем уходит в свою комнату. Конечно, они не знали, что виной такому поведению сына не резкий приступ головной боли, а соседский мальчишка.       Фото с какой-то новогодней тусовки. Какие-то пьяные смеющиеся люди, какой-то молодёжно-безбашенный пафос, какая-то до противного красивая девушка и Чонгук. С хорошо различимым даже в чёрно-белом фильтре засосом под челюстью. И море алкоголя.       А Чимин даже напиться не может.       — Блять, — бумажным шелестом расходится в темноте, и Чимин закрывает лицо, мечтая о том, чтобы просто уснуть.       Но хуже этого было только то, что Чонгук сказал забыть. Сказал, но сам же продолжал напоминать о себе.       Работа для Чимина превращается в настоящую пытку, когда он слышит в холле знакомый до мурашек голос. Когда он видит разрешение от родителей с описанием своей последней татуировки. Когда он смотрит в глаза, полные холода и жестокости.       Все чувства внезапно обрубаются. Чимин ощущает своё тело фарфоровым, а голову свинцовой и давящей на плечи.       Да за что, чёрт тебя дери?.. Чимин не задаёт этот вопрос вслух, потому что знает: Чонгук никогда на него не ответит. Разве что удивится: «Что? О чём ты? Свихнулся на своей влюблённости в меня?»       Да, свихнулся. И не то чтобы хочется это лечить.       Старший усердно работает, стараясь думать лишь о том, как ходит машинка под его рукой и как появляется линия за линией. Потому что он знает — кожей чувствует — Чонгук сканирует его взглядом. Смотрит в самую его суть, пытается увидеть что-то, о чём Чимин, наверное, даже не подозревает. Можно представить, что что-то в Чимине не даёт мальчишке покоя, но это ведь лишь очередная фантазия насквозь пропитанного нездоровой влюблённостью мозга, верно?       Верно. Чимин понимает, что верно.       Чонгук уходит без слов, оставляя деньги на стойке и даже не обернувшись. Ни привет, ни пока, словно старший — всего лишь пустое место. И в какой-то степени, вероятно, это и есть так, потому что, чёрт возьми, ну что Чимин значит для жизни мальчишки? Ничего. Разве что слёзы в плечо и, возможно, первая неудачная подростковая любовь.       — А этот парень твой фанат, да? — Чимин выныривает из собственных мыслей и оборачивается на голос.       — Нет, Луис, — натянутая улыбка едва способна коснуться губ, — не думаю.       С ног до головы забитый парень с ярко-синими волосами задумчиво приподнимает брови и пожимает плечами.       — Тогда на кой чёрт забивается этим синюшным дерьмом, как у тебя, м?       В голове немного отпускает, и Чимин закатывает глаза.       — Единственное синюшное дерьмо здесь — это ты, Луис, — отшучивается он почти искренне и идёт прибирать своё рабочее место под заразительный смех.       Наверное, с таким люди обычно ходят к психологу или даже психиатру, потому что это абсолютно точно ненормально. Его день начинается и заканчивается одним и тем же — просмотром чужого чёрно-белого пафосного профиля в инстаграме. Лайк под каждым фото и дрожащие пальцы, очередной мини-сердечный приступ при виде очередной шлюховатой девчонки или развязного парня. «Детка, я хуже, чем ты думаешь, поэтому отъебись от меня, пока не поздно» написано под одной из фотографий, и, конечно, это лишь пафосная бессмысленная фраза, но для Чимина она имеет смысл.       Он с трудом засыпает и не может встать по утрам. Ёрзает по ночам со страхом перед будущим и роем мыслей, сводящих с ума своим бестолковым жужжанием. А утром в башке гудит паровозом «Доброе утро, Вьетнам!», и хотелось бы, чтобы голосом Уильямса, но на деле слишком знакомый злорадный крик Пеллегрино****.       И — господи — всё та же гнилая вишенка на вершине поганого торта: он всё ещё не может ненавидеть. Ему бы рвать и метать, проклинать соседского мальчишку и всей душой испытывать жгучую смесь обиды и ненависти.       Но он держится рукой за ноющую грудину и сжимается калачиком в своей постели не в силах даже жалеть себя, а только пялясь на идеальное лицо и до тошноты знакомые тату. Родители волнуются, а он врёт, что всё хорошо, ведь если бы его попросили написать резюме, в графе «персональные качества» он бы написал: «Хорошо рисую, люблю всё живое и отлично вру. Особенно самому себе».       В целом, Чимин вынес один вывод.       Он неудачник.       Это слово можно было писать на чём угодно, потому что скрывать не было смысла. Это дом неудачника, а это комната неудачника, телефон неудачника, скейт неудачника, ботинки неудачника и завтрак тоже неудачника. Пожалуйста, не трогайте, а то чего доброго заразитесь тотальным невезением и последней стадией жалкого состояния. Благодарим за понимание. Всего доброго. Пейте витамины и избегайте безответной влюблённости.       Чимин неудачник и, видимо, мазохист, потому что день за днём боль в груди становилась только сильнее, отчаяние больше, а он всё так же не спешил что-то делать с этим. Наверное, ему просто нравится. Ведь это так удобно — быть неудачником. И это так чертовски здорово, быть хорошим и мучиться от боли, но зато любить. Ведь чувство-то высокое, чувство светлое, а он вот любит, и несмотря ни на что.       Само собой, он знает. Он понимает, что это такое, но он просто не может, не умеет вот так взять и полюбить кого-то другого. Он мог бы поступить так со своей первой девушкой, со второй, но только потому, что тогда это и вполовину не было чем-то таким же сильным, как сейчас. Потому что он тогда и не знал толком, что такое любовь и каким страшным чувством она бывает. И лучше бы не знал никогда.       Потому что весной, ближе к лету, видит, как Чонгук заходит в дом с какой-то девушкой в коротких шортах, и Чимин идиот, конечно, но не настолько, чтобы не догадаться, что это может значить. Загорается слабый свет в комнате на втором этаже и чёрт знает сколько времени Чимин тупо всматривается в окно. Он не надеется увидеть там силуэты, уличить Чонгука с поличным или что-то в этом роде. Просто…       А как он делает это с кем-то другим?       Смотрит ли в глаза так же пристально, прикасается ли к коже так же влажно и нежно, целует ли так же настойчиво?       Это высшая степень мазохизма — представлять, как предмет твоих чувств трахается с кем-то другим. Желать быть на месте этого «другого» и дико возбуждаться от воспоминаний о том, как это было с тобой. Ведь, по правде, Чимин всё ещё помнит, всё ещё хочет и всё ещё плавится. Собака Павлова с рефлексом на имя Чонгук.       Снова калачиком на кровати, глаза зажмурены до звёздочек, а рука дёрганым рывком обхватывает собственный стоящий член. Это неприятно. По нервам волна раздражения, и ничего общего с удовольствием, но в какой-то степени это хорошо. В какой-то степени так должно быть. Ствол почти сухой и горячий, в горло как будто насыпали песка, а в голове снова и снова то картинки их встреч, то фантазии о том, что соседский мальчишка делает с этой девушкой.       Он кончает и тут же сотрясается не то от оргазма, не то от слёз. Мерзко и так больно.       Вытирает руки, натягивает обратно домашние спортивные штаны. Комната в убийственном полумраке, а в черепной всё ещё надоедливый рой. Но думать уже нет сил. Он просто смотрит в стену перед собой без единой отчётливой мысли и засыпает, всё так же свернувшись калачиком.       От новой татуировки родители были в шоке. Чего-то такого Чимин и ожидал, потому что католический тонкий крест на щеке его бы тоже шокировал. Если бы, возможно, он не был в таком отчаянии. Под гробовое молчание он пообещал, что сведёт её через год другой       (соврал, конечно)       и удалился в свою комнату.       Спустя две недели он осознаёт, что окончательно смирился, кажется. Ему становится не всё равно в этой жизни только на Чонгука. Его работы всё больше наполняются аскетичными чертами, а плейлист пропитан духом меланхолии и диким желанием напиться до состояния невменяемости.       Но он ведь всё ещё хороший мальчик, поэтому больше он ни за что не будет пить до двадцати одного года.       (Или уже всё-таки можно?)       Если хорошенько подумать, эта жизнь не может оставить тебя таким же безупречно чистым, как белая шерсть маленького кролика. Всё, что может Чимин, — не быть моральным уродом, и пускай он много выпьет, пускай ему ещё нет двадцати одного, он по-прежнему будет любить всё живое. Быть может, кроме себя. Потому что он явно…       Потому что я явно не достоин чужой любви.       Через две недели он напивается с ребятами из студии. Они у кого-то дома, и он не может точно сказать, сколько выпил. Ему плохо и хорошо одновременно. Ему смешно и в общем-то никак. Его тошнит, и у него дико кружится голова, но это неважно. Главное, что его отпускает на время.       Нет. Врёт. Не отпускает.       Он сидит на полу туалета, склонившись над унитазом и вытирая рот туалетной бумагой. Надо будет выпить ещё, решает он, иначе быстро прояснится голова. А в руке уже его телефон и открытый директ с отдающимся резью именем. Сообщение за сообщением, но ничего не откладывается в голове. Он видит только пустые буквы и слышит, как извергается вулкан эмоций в его душе.       Оглушительный грохот — то ли лава, то ли слишком горячая кровь, пепел и дым в голове застилает глаза. Сердце где-то в горле отсчитывает шаги до бесконечной пропасти собственной боли. Так тупо, но так нужно именно сейчас.       Танцевать под громкую музыку, вливать в себя алкоголь и давиться слезами на грязном полу, убиваясь по несостоявшейся большой и светлой.       Неужели ты жил для этого?       Руки опускаются на волосы, лбом в колени, локтями закрыть лицо. Плакать стало привычным делом, но никогда — навзрыд. Это почти унизительно, но, в принципе, Чимину уже ниже некуда, поэтому похер. Поэтому он трясётся, а голос его ломается. Ему некому сказать, как ему плохо, ведь он не может грузить других своими проблемами.       Всю жизнь он пытался дать людям что-то хорошее, и почти никогда не просил чего-то взамен. Он не мог любить просто потому, что не умел, но он пытался, правда, пытался. И всегда хотел, чтобы у Чонгука всё было хорошо. Он не переносил одиночества и просто нуждался, чтобы кто-то всегда был рядом с ним. Он лишь хотел видеть искреннюю светящуюся улыбку и знать, что это он её причина.       И всё, чего ему хочется сейчас, чтобы Чонгук его услышал. Чтобы хоть кто-то услышал его и сказал: «Да брось, парень, всё будет хорошо».       Но он сидит и ревёт на полу в туалете, заглушаемый громкой музыкой.       Нельзя перекладывать свои проблемы на чужие плечи.       Поэтому никто не придёт.       Чонгук не придёт тем более. Потому что к чёрту ты ему не сдался со своими чувствами.       Истерика сходит на нет, и он бессмысленным взглядом смотрит на свои колени. Щёки зудят от оставшейся на них соли, опьянение постепенно проходит, туман в голове проясняется.       Он должен выпить ещё, иначе опять начнёт слишком много думать, поэтому он пьёт, и пьёт, и пьёт, и снова пьёт. Его организм не слишком устойчивый к алкоголю, и Чимин бежит в туалет ещё раза два.       В углу, на диване, он видит сразу две парочки, при том настолько увлечённых друг другом, что становится мерзко даже в его состоянии. Вдруг дико хочется вернуться домой, выпить чай с лимоном и упасть на свою кровать. Он полощет рот, закидывает жвачку, вызывает такси. Находит хозяина дома и, наспех попрощавшись с ним, уже бежит к ожидающей его машине.       Шум ночного Лос-Анджелеса, проникающий даже в такси, перекрывается песней в наушниках. Он не вникает в то, что слушает. Ему нужно просто перекрыть мысли, просто перекрыть сознание, отвлечься и хотя бы на время побыть где-то не здесь.       Но они добираются слишком быстро. Знакомая улица с аккуратными домами и рядами фонарей по обе стороны дороги, чуть потрескавшийся асфальт и плитки тротуара. Автомобиль тормозит перед домом Чимина, и парень даже успевает едва заметно обрадоваться тому, что родителей нет дома. Было бы ужасным, застань они его в таком состоянии.       Он расплачивается и выходит из такси, едва не оставив там свою толстовку. Шарканье ногами разлетается эхом к соседним домам, но ноги просто не поднимаются выше. На плечи давит почти невыносимая усталость. Остаться бы тут — упасть и спать прямо на дорожке, устроив голову на мягком газоне. Однако даже сейчас Чимин понимает, что это не лучшая идея. А потому собирает последние силы.       Мир вокруг немного кружится, когда он поднимает голову, вертится шальной каруселью, но замирает в безмолвии и неподвижности, когда он замечает фигуру на своём крыльце.       Лютое дежавю с привкусом неверия.       Чёрные глаза, сливающиеся с ночью, и такие же чёрные волосы.       Нечитаемый взгляд и едва нахмуренные брови.       Он слышал, что от алкоголя бывают галлюцинации, но неужели он выпил настолько много?       — Ч-чонгук?       По инерции на ватных ногах он доходит до самого крыльца. Мальчишка хмурится сильнее. Поднимается и теперь смотрит на старшего сверху вниз.       — Ты что, пьян?       От этого голоса, что совсем не похож на пьяную фантазию, по коже бегут мурашки, и в плечах озноб, но вопрос слишком неуместен, слишком не реален, и Чимин теряется между воображением и явью.       — Чёрт, да ты в дерьмо, — кидает Чонгук раздражённо, когда не дожидается ответа. Отворачивает голову, но почему-то не уходит.       — Зачем ты пришёл?       Чонгук скользит по нему взглядом. Было бы неловко, если бы не то количество алкоголя, разносившееся сейчас по крови Чимина.       — Родители ведь не дома?       Старшему требуется время, чтобы сложить звуки в слова, и ещё больше времени, чтобы извлечь из слов смысл.       К чему Чонгук спрашивает?       Чимин не знает, но послушно мотает головой.       — Может, впустишь?       Он сглатывает слишком громко. Сглатывает и пялится-пялится-пялится, как умственно отсталый щенок на своего хозяина, услышав непонятную команду. Чонгук не бесится, наверное, только чудом. Терпеливо стоит и ждёт, пока до Чимина дойдёт, что от него хотят. Совсем на него не похоже.       В мозгу щёлкает, и старший подрывается.       Впустить в дом? Зачем ты бежишь, виляя хвостиком, отпирать эту чёртову дверь? Зачем? Ты ведь знаешь, что ничем хорошим это не кончится. Знаешь, что потом будет плохо.       Дьявол, ты всё это знаешь, но послушно пропускаешь свою личную боль в дом.       Вот и всё. Руки трясутся то ли как у дряхлого старика, то ли как у конченого алкоголика. Сердце ухает куда-то в желудок, и снова как и в любой другой раз — маленький сердечный приступ на почве встречи со своей мечтой глаза в глаза.       Возможно, стоит сделать чай?       Или кофе?       Нужно спросить у Чонгука, что он любит. Да, точно. Нужно…       Обернувшись, он ударяется лбом о лоб мальчишки и тут же отскакивает. Даже не услышал, когда тот подошёл так близко. Он собирается сделать ещё шаг назад, даже делает, но Чонгук делает этот же шаг вслед за ним и молча впивается в его губы. Напряжение в двести двадцать вольт. Импульсы скачут по телу, разряд за разрядом ударяя по нервным окончаниям.       — Что ты?..       Чонгук не отвечает. Он просто не даёт договорить, целуя вновь. Чуть грубо и чересчур отчаянно. И как только под пальцами оказывается ткань его футболки, Чимина перестаёт интересовать действительность.       Вокруг густая темнота с проблесками уличного жёлтого света. Тишина похожа на расплавленную карамель, сгущаясь и обволакивая. Собственный едва слышный стон ударяет по ушам, но нет никакого смысла отвлекаться на лишние звуки.       На собственную гордость, которой нет.       На здравый смысл, которого никогда не было в его жизни.       Чужие руки лезут под футболку, а свои зарываются в жёсткие тяжёлые волосы. Единый механизм огромной неумолимой машины начинает шевелиться в слаженном темпе, потому что, по правде, они подходят друг другу идеально,       (даже если Чонгук отрицает это)       (даже если Чимин не думает об этом) и это всплывает на поверхность в каждом их обоюдном касании, просто смиритесь с этим и примите как данность.       — Я хочу, чтобы ты трахнул меня.       На секунду Чимину кажется, что он всё ещё в собственном неудержимом потоке сознания, но потом понимает, что это реально. Поднимает голову, вглядывается в блестящие глаза.       — Что?       — Я сказал, выеби меня.       Пальцы под футболкой сжимаются сами собой. Чужой тёплый живот инстинктивно поджимается, а по коже расползаются мурашки. Опьянение обухом бьёт по затылку сильнее, чем от алкоголя. Чимин тянется к крепкой загорелой шее и сжимает зубы на ней: несильно, но до приятного колко. И слышит дрожащий выдох над ухом.       Футболка — чересчур лишняя — следует вверх по мускулистому телу и падает на пол бесформенной тряпкой. Прилично дорогой бесформенной тряпкой, ведь Чонгук любит брендовые вещи.       Он тащит мальчишку на второй этаж. Останавливается перед дверью в комнату, чтобы оставить на красивых обветренных губах ещё один поцелуй, и… что это?       Что-то в его глазах, в его опущенных уголках губ, в напряжённых плечах и в любом его движении…       Излишняя покорность? Да он же стоит здесь, смотрит на Чимина и не видит его, всё его тело слишком заторможенное, словно он набитая ватой кукла. И глаза кукольные, пустые и стеклянные, глядящие в пустоту.       — У тебя что-то случилось?       Даже в темноте видно, как ходят желваки. Повёрнутая в сторону голова, полный раздражения вздох.       Ну да. Конечно. Один из запрещённых вопросов. Список на несколько позиций, чего нельзя говорить. И Чимин, естественно, сказал. Впрочем, он ведь никогда не был очень умным мальчиком.       — Блять, опять ты…       — Прости, я просто… ты выглядишь таким…       — От тебя перегаром несёт, — почему-то вдруг говорит Чонгук. Он зло усмехается и качает головой. Он в ярости, само собой, потому что он пришёл сюда просто…       Чимин скидывает завесу оцепенения и видит, что мальчишка уже голый по пояс, а он сам всё ещё стоит в футболке. Эту несправедливость он исправляет в одну секунду и шагает вперёд. Ладонь скользит по животу к груди, и Чонгук прикрывает глаза, однако челюсти не разжимает. Старший всё ещё волнуется, но слишком заворожен.       Разве Чонгук чем-то лучше других? Нет. Но по какой-то причине Чимина тянет каждый изгиб его тела, каждый взгляд одурманивающих глаз, каждое резкое отчаянное слово. Почему, даже накалываясь на недостатки человека, как мотыльки на иглы коллекционера, мы продолжаем задерживать дыхание при одном только взгляде на него? Почему продолжаем желать его и хотим знать причину его поникшего вида?       «Ты знаешь ответ на этот вопрос, знаешь, ты знаешь это», — шепчут язвительно голоса в голове Чимина, но он не думает об этом. Не слышит. Делает вид, что это ерунда.       Но правда в том, что он знает.       Уже давно признался себе, но нет смысла вспоминать об этом сейчас.       Ничего хорошего. Эта история не имеет счастливого конца.       Губы старшего захватывают в плен кожу на шее мальчишки. Он слышит, как учащается дыхание, и его сердце заходится бешеной скачкой, когда неожиданно тёплая шершавая ладонь ложится на бок.       (Вау, Чонгук, твои руки не такие же холодные, как твоё сердце, потрясающе!)       Они двигаются к спальне. На ощупь он открывает дверь и заходит спиной. Меняет их местами. Чонгук усаживается на кровать легко, и — неужели — он ещё помнит комнату Чимина, раз так быстро сообразил, как далеко от входа стоит кровать?       Чимин отрывается от его губ, выпутывает пальцы из его волос и собирается уже опуститься перед ним на колени (как символично, чёрт возьми), но мальчишка хватает его за бёдра. Догадка в мозгу старшего настолько нелепая, что даже не выходит на передний план, но, спустя мгновение, доходит, что да, это то самое, что Чонгук собирается сделать.       Стягивает джинсы вниз, оттягивает и приспускает бельё, обнажая стоящий влажный член. Оставляет засос на животе, ниже и ещё ниже — всё ближе к паху, заставляя Чимина закусить губу. Слишком горячее, слишком желанное зрелище.       Дьявол, знает ли Чонгук, сколько раз Чимин, лишившись этого, видел такие сцены в своих дурацких мокрых снах?       Язык проходится по длине ствола, и Чимин больше не может держать веки открытыми. Слишком хорошо. Слишком сносит крышу. А ведь он всё ещё пьян, и это так замечательно. Его качает на волнах алкогольного океана и накрывает штормовыми волнами похоти. Дикий коктейль Молотова, зажигающий миллион фейерверков по всему телу. Когда они достигнут космоса, это будет целое световое шоу. Взрыв за взрывом, и дай бог Чимину дожить до этого момента, потому что, кажется, после волшебного рта этого мальчишки нереально остаться живым.       Чонгук берёт в рот на всю длину и медленно выпускает, втянув щёки. Тихий стон, за который Чимина нельзя винить, просто потому что слишком хорошо. Так хорошо, что страшно открыть глаза и обнаружить себя всё таким же одиноким в своей смятой постели.       Он уже близок к оргазму. Тело требует довести всё до конца, но старший находит в себе силы отодвинуть Чонгука и наклониться к нему за поцелуем. Под напором мальчишка валится на кровать, и Чимин забирается к нему следом. Расстёгивает его джинсы, запускает ладонь под резинку белья.       Член Чонгука такой же твёрдый, как у него самого. Чимину нравится держать его в руке, трогать горячую бархатную кожу. Это похоже на извращение, но ему думается, что это нормально.       Младший успевает вытащить презервативы и смазку в последний момент, прежде чем Чимин откидывает прочь его драные на коленях джинсы. Накрывает его сверху, но тот изворачивается почти по-кошачьи и оказывается к нему спиной.       — Эй, я хочу видеть твоё лицо, — на грани обиженности говорит Чимин.       — А я не хочу, — отвечает младший с непонятной для нетрезвого сознания Чимина интонацией.       И — ах, ну да, как он мог забыть — куда же деться без сучьего характера. Потому что, солнце, как ты мог забыть, что этот милый мальчик перед тобой — мелкий гандон с острыми зубками. Держите при себе пальцы и кое-что покрупнее, чтобы маленький демон с личиком ангела не оттяпал вам нахрен всё ваше достоинство.       Чимин усмехается. Достоинство. Да, только это достоинство у него и осталось.       Он не может удержаться от лёгкого поцелуя в спину, поясницу, ягодицу и бедро. Чонгук весь покрывается мурашками и сжимает в руках простынь. В полутьме, Чимин готов поклясться, очертания его тела выглядят самыми прекрасными в мире линиями, и всё его творческое начало требует немедленно схватить карандаш и рисовать-рисовать-рисовать. Но всё, что он может сейчас — впитывать в себя всё, что видит собственными глазами и тихо восхищаться.       Взгляд падает на смазку, и пару секунд Чимин думает. Думает, а потом наклоняется и коротко проводит языком между ягодиц. И Чонгук вскрикивает. Оборачивается фурией, и в чёрной радужке его пляшет пламя, за которым Чимин может различить не что иное, как обычное смущение. Да, этот маленький демон всё ещё умеет смущаться.       — Перестань! — шипит мальчишка, а у Чимина вместо красного ещё ярче светится зелёный. Он проталкивает язык глубже, и сильные бёдра под его рукой крупно вздрагивают. Чонгук всхлипывает и хватается рукой за простынь. — Не надо, — и это уже больше похоже на просьбу, особенно когда он добавляет: — Пожалуйста, перестань!       Чимин не перестаёт. Просто потому, что Чонгуку нравится, что бы он там ни говорил. Более того, старший медленно проводит рукой между влажных от пота бёдер и прижимает раскрытую ладонь к члену мальчишки. И того начинает трясти.       Трудно было представить, почти невозможно предугадать, что Чонгук снизу — до чрезмерности чувствительный. Что дёргается от каждого касания и не просто стонет, а едва ли не хнычет. И от этого собственный член напрягается почти до боли, но Чимин уже не может остановиться.       Ему нужно всего несколько минут, чтобы Чонгук напрягся, как натянутая тетива, и кончил на тёмно-синюю сатиновую простынь. Младший дышит хрипло и так тяжело, словно мучается ужасной простудой. Утыкает лбом в постель, заставляя лопатки выступить над спиной, словно бы крыльями, и Чимин совершенно перестаёт отдавать себе отчёт в своих же действиях. Он отнимает руку от опадающего члена и будто на автомате проталкивает палец в пульсирующее отверстие.       Выстрелом сквозь мутное безмолвие не то стон, не то всхлип. Чонгук дёргается, как от удара, заводит руку за спину, пытаясь отстраниться, и не может.       — Не надо! — повторяет он севшим голосом, но Чимин не слушает. Продолжает водить пальцем внутри него, задевая простату и заставляя Чонгука страдать от собственных обострившихся ощущений. Слишком потрясающее зрелище, и плевать, если Чимин выглядит со стороны как настоящий психопат. Это слишком красиво, чтобы лишить себя этого.       Нехотя он наконец позволяет Чонгуку расслабиться. Слушает его дыхание и прислоняется лбом к его спине. Собственный член всё ещё стоит, но Чимин терпеливо ждёт, пока младший придёт в себя. Оглаживает его бок и впитывает в себя каждый возникающий между ними импульс.       Когда дыхание Чонгука более или менее выравнивается, Чимин решает, что ждал достаточно. Тянется за баночкой смазки, и — ох, чёрт — он всё ещё не снял свои джинсы. Впрочем, с этой задачей он справляется быстро и всё же выдавливает на пальцы щедрое количество смазки.       Два пальца легко проскальзывают в расслабленное мышечное кольцо, и Чимин стонет.       Чонгука можно было поднять, можно было перевернуть, но Чимин почему-то думает, что так ближе. Раскатывает по члену тонкую резинку и мягкой волной накрывает загорелое тело. Младший делает громкий вдох и замирает, когда член Чимина проникает в него.       Какое-то абсолютное доверие. Какая-то чрезмерная интимность происходящего. Что-то вне человеческого понимания, висящее в воздухе и разлившееся по венам неудержимым потоком.       Его напряжённый живот соприкасается с такой же напряжённой спиной. Носом утыкается в мокрые от пота волосы и жарко выдыхает в затылок.       Их качает в неизвестном, но таком ласковом океане. Течение несёт их всё дальше от земли, куда-то далеко, а потом Чимин чувствует в своём теле взрыв сверхновой. Сознание вылетает пробкой от шампанского в неясном направлении. Под веками миллионы звёзд вспыхивают и гаснут с удивительной силой. Сквозь ухающий гул он слышит сиплый стон и с трудом возвращается в реальность.       Его хватает лишь на то, чтобы выкинуть презерватив и упасть на кровать рядом с Чонгуком. Упасть и увидеть, что этот ребёнок моментально уснул. И тогда Чимин засыпает тоже, закинув руку на обнажённую горячую спину.       Проснуться в одиночестве — этого он, в принципе, и ожидал. Ожидал и всё же расстроился, но быстро сказал себе не думать об этом. Потому что — смысл? Смысл грустить и переживать о том, что изменить не в твоих силах?       Через две недели он окончательно убеждает себя, что искренне в это верит. Что он не переживает и не думает о Чонгуке больше обычного.       Больше обычного помешательства.       Он не думает, и не вспоминает.       Не вспоминает Чонгука на своём крыльце, не вспоминает внезапный отчаянный поцелуй, дрожащее тело и взрыв сверхновой тоже не вспоминает.       И всё ещё врёт, конечно же. Врёт, потому что снова видит эти дьявольские глаза, это ангельское лицо и не на чёрно-белой хайповой фотке в инстаграме, а прямо перед собой. Потому что на стойку ложится очередной разрешение.       «Крест на щеке».       Чимин, кажется, выпил перед сном слишком много снотворного, случайно умер, а теперь ходит по бесконечному кругу в собственном аду. Ведь если нет, то что, нахер, происходит?       Происходит то, что Чимин послушно готовит рабочее место, берёт машинку и работает. Набивает с тупой физиономией и сосущей пустотой в голове.       Зачем? За что?       Сколько раз он задавал эти вопросы и сколько раз не получал на них ответа?       Он делает всё на автопилоте. Боится, что если задумается чуть глубже хоть на секунду, его система тотально перегреется и никогда уже не восстановится. Бабахнет как грёбаный реактор на Фукусиме. Сейчас важно просто покончить с этим. Просто покончить — и он ставит последний штрих. Готов выдохнуть с облегчением, но выдох разбивается о чужие слова — такие резкие и острые, словно опасная бритва.       — Почему ты не ненавидишь меня?       Чимин отвечает не сразу. Просто не хочет отвечать, по правде. Не хочет говорить о таких вещах, но всё же выдавливает тихое:       — Не могу.       «Почему?» — «Потому что люблю тебя».       Толчок в грудь слабый, но такой неожиданный, что у Чимина не получается устоять на ногах, и он валится на пол, приземлившись на задницу и отбив ладони. Глядит ошарашенно в полное испуга и непонимание лицо. И, само собой, он ничего не может сделать, когда Чонгук срывается с места и убегает.       Единственное, что отчётливо вертится в его голове — с Чонгуком действительно что-то происходит. И он трус, конечно, но на следующий же вечер приходит к его дому и нажимает на кнопку звонка.       Дикое ощущение, что они в который раз меняются местами, потому что как только открывается дверь, Чимина обдаёт невероятно сильным запахом перегара. Лицо Чонгука раскрасневшееся, глаза блестят недобро и хмельно, а губы влажные.       — Зачем ты пришёл? — спрашивает мальчишка, при всём своём очевидном опьянении абсолютно трезвым голосом.       — Впусти меня в дом. Пожалуйста.       Чонгук, судя по всему, размышляет какое-то время, и довольно сосредоточенно, но всё-таки отступает и пропускает старшего. Мальчишка — человек настроения, так что Чимин проскальзывает как можно быстрее, опасаясь, что дверь может закрыться в последний момент перед самым его носом, если Чонгук вдруг передумает.       Дома очень тихо, а на столе в кухне стоит четыре пустых бутылок пива и одна наполовину полная. Он даже думать не хочет, откуда у Чонгука столько алкоголя, только беспокоится о количестве выпитого младшим.       Чонгук молча обходит стол, опускается за него, хватает недопитое пиво и в несколько глотков приканчивает и его. И Чимину, честно, очень страшно. Ему было очень плохо, когда он позволял себе так напиться, и он не думает, что даже с образом жизни Чонгука для того это норма.       — Что с тобой происходит?       Младший молчит, и это вполне ожидаемо. Не то, чтобы была большая надежда на ответ, но всё же она была. Он садится напротив, собирается сказать что-то вроде «Я просто за тебя беспокоюсь» даже открывает рот, но Чонгук внезапно выпаливает, не поднимая головы:       — Господи, как же я их ненавижу, Господи, если бы ты знал! — глаза Чимина округляются сами собой. Становится в два раза страшнее, пускай даже он не знает, о ком идёт речь. Слово «ненавижу» слишком под табу в его жизни.       — О ком ты говоришь? — голос подводит и предательски дрожит, а Чонгук молчит снова.       — Как же… ненавижу их, боже… — шепчет мальчишка, а затем Чимин видит его налитые неприкрытой яростью глаза. — Им всегда было плевать на меня! Всё детство я думал, что они просто строги со мной, но был уверен, что нужен им. Думал, что моя мать просто волнуется за меня, но ведь всё дело только в её сраных амбициях!       Чимин молчит в панике. В голове ни одного слова на достойный ответ и вряд ли этот ответ вообще от него требуется. Чонгук пугает его, но по правде Чимин просто безумно волнуется. Что это, если не настоящий срыв?       — Занимайся этим, а этим не занимайся; дружи с теми, а с теми не дружи; делай это, а этого не делай, и, конечно, посмотри, какой замечательный сын у Паков, не то что ты! Я терпел всю свою жизнь. Я думал, это нормально, но пару лет назад до меня дошло: а я ведь нахрен никому не нужен. Никому, понимаешь?       Старший понимает, но не верит. Семья Чонгука казалась ему почти идеальной, почти образцовой, но точно не хуже его собственной семьи. А теперь оказывалось, что это не так, и эти ужасные слова: «Никому не нужен». Это он мог понять. Это он знает на себе. Он знает, что такое этот страх — оказаться никому не нужным.       — И недавно выясняется, что у отца есть любовница, и этот трус съёбывает с ней в закат, оставляя меня с матерью-истеричкой. Потому что пока она трахала ему мозги, он трахал других баб! Она сказала мне: «Тебе не понять». О нет, нет, мама, я хорошо понимаю: твоя сучья гордость была слишком уязвлённой, отец выбрал не тебя, надо же!       — Чонгук, пожалуйста, не надо так, они всё-таки твои родители…       От удара ладоней по столу Чимин подскакивает на стуле. Дёргается, словно ударили не по столешнице, а по его лицу. Смотрит на багровые щёки и влажные блестящие глаза. Чонгук едва сдерживает слёзы. Если расплачется сейчас, естественно, никогда себе этого не простит, но всё равно вот-вот прорвёт дамбу его мужественности.       — Да плевать я на это хотел, слышишь?! Они разводятся! Раз-во-дя-тся! А я остаюсь один с этой неуравновешенной дурой, которая думает, что влепить своему ребёнку пощёчину в свой не лучший день — ничего страшного! — Чимин вспоминает тот красный след на щеке Чонгука и вздрагивает: он ведь думал о чём-то таком, но так и не поверил себе. — И вишенка этого торта: они решили это сделать как раз перед моим днём рождения. Ведь ничего нет лучше: за три дня до совершеннолетия узнать, что твои родители, которым срать на тебя было всё это время, решили развестись! Правда, Чимин?! Ну, что ты молчишь?!       — Я… — мямлит он и слишком поздно до него доходит, что отвечать не нужно было совершенно.       — Ах да, ты. И что — ты? — младший похож сейчас на разъярённого быка — неловкое движение, и ты окажешься снесён огромной массой чистой злости. — На кой чёрт ты, блять, вообще лезешь?! Тысячу раз говорил отъебаться от меня, тысячу раз слал нахер, но нет! Дьявол, да ты должен был ненавидеть меня, а ты, как грёбаный фанатик, повторяешь о своей тупой любви! Да кто ты вообще такой?! Ходячий окситоцин?! Мне не нужна твоя любовь, не нужен ты, мне никто не нужен!       — Послушай, ты просто…       — Мне никто не нужен, никто! Никто!       На губах Чонгука его же слюна. Глаза полны слёз, а вены на шее вздулись красным от крика. Он рычит отчаянно, как настоящий зверь, потерянный и смертельно раненый, и роняет голову на грудь.       — Уходи, — говорит он совсем тихо. — Прошу тебя, просто оставь меня в покое.       И ему бы уйти, но, видимо, Чимин и в самом деле чёртов окситоцин. Обходит стол и нерешительно замирает сзади вслушиваясь в тяжёлое дыхание, а затем опускает ладонь на жёсткие волосы и накрывает сверху свои телом, сильно зажмурившись. Неудобно стоять, но не волнует нисколько. Волнует только этот мальчишка с детскими обидами в сердце.       У него затекает спина. Сколько они так стоят? Десять минут, двадцать, тридцать? О чём думает Чонгук всё это время? Всё ещё вертит в голове мысль о разводе своих родителей или, как Чимин, борется с бешеным потоком сознания? Что происходит сейчас между ними? Значит ли это что-то для них обоих? И что им делать дальше? Чимин не знает ответа ни на один из этих вопросов. Он бы хотел знать, очень хотел, но подозревает, что никто и никогда на них не ответит.       Никто.       По телу крупная дрожь, а в голове короткая фотовспышка.       Чонгуку не нужен никто, но это не так. Иначе бы Чимин не стоял здесь. Иначе бы Чонгук не приходил к нему. Иначе бы не спал с ним столько раз. Иначе бы в каждом жесте этого ребёнка не сквозило это обречённое «услышьте меня хоть кто-нибудь». А слышит, как назло, только Чимин.       И сейчас он обнимает его так же, как когда умер Джо.       Так же.       Так же.       Чёрт возьми, они просто ходят по кругу, как лошадки на карусели, у которых никак не получается друг друга догнать. Но они-то могут сойти. Где-то обязательно будет сход с этого замкнутого круга, где они наконец смогут коснуться друг друга по-настоящему.       — А теперь, правда, иди домой.       Чимин вздрагивает.       — Если ты пообещаешь, что не будешь больше пить сегодня.       — Я собираюсь пойти спать.       — Хорошо.       Он поднимается и только сейчас осознаёт в полной мере, как же затекла и устала спина. Чонгук провожает до двери, но не смотрит на него, и Чимину приходится остановиться, чтобы заглянуть в его лицо. Оно сухое и глаза больше не блестят. Чонгук действительно не плакал. Чонгук старается быть сильным, потому что на самом деле слишком слаб перед этими обстоятельствами.       Нас ведь не спрашивают, хотим ли мы, чтобы родители разводились, чтобы ругались на нас или чтобы умирал от старости твой лучший друг. Не спрашивают. Никогда.       Никто.       Утром Чимин пишет парню с вопросом, как у того дела. И ему не отвечают. Сообщение прочитано, но ответа нет. Чимин ждёт весь день, но ответа так и не приходит. Неужели Чонгук всё ещё пытается выстроить между ними стену, от которой вчера сам же оставил всего лишь с дюжину кирпичей?       Наверное, после этого Чимин должен был сдаться. Опустить руки, забить на всё и зажить без лишней головной боли, но он не может. У него почти получилось. Ему не важно, будет ли он любим, получит ли что-то в ответ, сбудется ли то, о чём он мечтает. Плевать. Вчера он вновь увидел того мальчика, который плакал на его плече, и единственное, чего он хочет — чтобы хоть какое-то тепло наполнило продрогшее сердце этого ребёнка.       Поэтому он покупает подарок, до которого никогда бы не додумались родители Чонгука. И если всему миру нет дела до дня рождения какого-то Чон Чонгука, то Чимину дело есть. И он прекрасно знает, что должен дарить.       Через два дня он стоит на пороге и звонит. Он уверен, что родителей нет дома — тщательно выбирал момент. Он не хотел оставаться и не надеялся на какую-то благодарность. Просто эти люди точно не должны портить праздник, которого они лишили собственного сына.       Чонгук открывает дверь и выглядит замученным: с сине-красными кругами под глазами, опухшими веками и бледным лицом. Волнение снова сковывает Чимина, но он пересиливает себя и выставляет вперёд коробку.       — Могу я войти?       Мальчишка хмурится, снова думает, но снова же и отходит. Быстрым шагом Чимин направляется в кухню и ставит коробку прямо на стол.       — Я помню, что у тебя день рождения, — говорит он почти весело, стараясь не обращать внимания на мрачного парня, — и я не мог оставить тебя без подарка.       — Но раньше же оставлял.       Укол совести и стыда. Конечно, он так сделал. И до сих пор винит себя за это.       — Ну… не в этот раз.       Парень смотрит на него молча и тяжело, сгибает, ломает на части, но Чимин терпит. Он должен, обязан, он хочет, в конце-то концов.       — Мне не нужен подарок, — тихо и спокойно отвечает Чонгук, подходя к холодильнику и доставая оттуда коробку молока. Поворачивается к Чимину спиной, наливает молоко в стакан.       — Он нужен тебе, поверь. Просто посмотри…       — Мне не нужен ты, твоя любовь и твой чёртов подарок! — рявкает Чонгук, поворачиваясь обратно, и молоко в стакане, которым он ударил по столу, проливается. Чимин вздрагивает и замолкает.       Это просто нужно пережить. Он всё ещё уверен в том, что делает.       Чонгук молчит и тяжело дышит, а в глазах его снова злость.       — Просто возьми его.       — Я сказал, мне не…       — Возьми его, и я уйду. Навсегда, если хочешь.       Чонгук молчит снова. Стоит, не шевелясь. Чимин миролюбиво поднимает руки.       — Ну вот и хорошо. Значит, я пошёл.       Ему даже не больно. Он уже привык, откровенно говоря, а потому просто легко и быстро ускользает из чужого дома, но не может удержать себя от того, чтобы пройтись по идеальному газону и заглянуть в окно. Он просто должен убедиться, что в приступе ярости Чонгук не захочет швырнуть коробку на пол, потому что тогда всё будет очень плохо.       Но мальчишка просто смотрит в стену перед собой, а грудь его тяжело вздымается и опадает. Он зол, очевидно, и совсем забыл про разлитое молоко. Все его мысли, конечно, занимают только его чувства, но Чимин замечает, что крышка коробки дёргается, и Чонгук замечает это тоже. Резко оборачивается и настороженно глядит на неё. Решает что-то для себя и подходит ближе. Снимает крышку.       Округлённые в шоке глаза, и его тело мешком грузно и безвольно оседает на стул. Чёрный маленький нос высовывается из коробки и любопытно движется из стороны в сторону.       У Чонгука всё ещё шок. Всё ещё ступор, но, тем не менее, когда коробка едва не переворачивается, ловит свой подарок.       Кремового лоснящегося щенка.       Чимин не собирался дарить кого-то, похожего на Джо. Наши новые любимцы никогда не должны походить на тех, кого мы когда-то проводили в последний путь, потому что это бессмысленно. Нельзя пытаться заменить кого-то в своём сердце. Память должна оставаться памятью. У Чимина не было домашних животных, но он прекрасно понимал это.       И потому эта маленькая девочка с карими глазами и светло-ванильной шерстью совсем не походила на Джо.       Он видит, как ещё какое-то время Чонгук пялится неверяще на щенка, ползающего по столу, а потом не выдерживает. По щекам мальчишки начинают течь слёзы, а потом тот и вовсе раскрывает рот, содрогаясь в рыданиях. Чимину не слышно, само собой, но он уверен, что Чонгук позволил себе, оставшись один, хоть раз заплакать в голос.       И только когда с дрожащей улыбкой мальчишка бережно касается пальцами крохотной мордочки, позволяет и себе с улыбкой отправиться домой.       И сказать себе, что всё наконец-то кончилось. Что он смог выйти с чёртовой карусели, разорвать замкнутый круг и поставить точку. Может, они так и не коснулись друг друга по-настоящему, но точка уже стоит. Он, правда, больше не придёт. Он обещал.       Но всё же ему немного грустно, а потому он идёт за отцовским виски. Не прямо сейчас, возможно, а вот ближе к вечеру… да, вечером он не откажет себе в удовольствии хорошенько напиться. Он больше не придёт, и он искренне рад за Чонгука, но собственная боль всё ещё с ним. Всё ещё жрёт изнутри не только сердце, но и любой другой орган, который подвернётся под прожорливые челюсти.       И он не знает, ирония это, судьба или что, но ровно в тот момент, когда бутылка Джима дожидается своего часа, раздаётся звон. Кто-то решил прийти очень вовремя. Скорее всего, к родителям, и Чимин мог бы проигнорировать гостя, но он послушный сын, а потому следует спуститься и сказать, что на данный момент родителей нет дома.       Только пришли не к родителям.       На пороге стоит Чонгук. Он уже явно привёл себя в порядок, но трудно не заметить, насколько он нервный. Чимин замирает на месте и с недоверием смотрит на парня.       — Чонгук? — спрашивает он, не уверенный, что это не плод его фантазии, разыгравшейся раньше, чем он выпьет хотя бы треть имеющегося.       — Собирайся.       — Чего?       — Одевайся, съездим кое-куда.       Чимин пялится на него со смешанными чувствами. Неужели он спит? Неужели весь сегодняшний день — просто паршивый сон? А может, Чимин упал где-то и так приложился головой, что теперь лежит в коме?       — Ты серьёзно?       — Блять, хоть раз ты можешь сделать то, о чём я тебя прошу? — раздражённо выдыхает Чонгук и закусывает губу. И, дьявол, даже если это сон или галлюцинация, Чимин слушается.       Но бутылку виски берёт с собой и удостаивается скептического взгляда.       Он впервые сидит в машине Чонгука. Аккуратный и на удивление чистый серебристый форд. На торпеде куча наклеек, а на заднем сидении спит его подарок. Чимин может разглядеть кулон на новеньком розовом ошейнике. Додо. Очень мило.       Чонгук залезает на своё водительское место и заводит двигатель. Не включает музыку и не стремится что-то говорить. Тогда Чимин откидывается на спинку и утыкается взглядом в потолок. Забивает на всё и думает, что будь как будет.       И в первый раз не врёт. И, пожалуй, в первый раз чувствует себя таким свободным, глядя на бегущие мимо здания Лос-Анджелеса, который никогда не спит.       — Иногда, — говорит он весело, крутя в руках початую бутылку карамельного цвета жидкости, — мне хочется сказать: "Хэй, кто со мной идёт рвать небо?" И чтобы виски в моих руках напоминал чистейший бензин*****.       Чонгук усмехается и качает головой.       — Не знал, что ты фанат Nikelback.       — Шутишь? Половина плейлиста.       — А вторая - Ламберт?       — Ламберт.       — Блять, даже не знаю, это как... не могу придумать сравнение.       Чимин улыбается и задумывается.       — М-м-м… как пьяная сука с приступами тоски по романтике?       Брови Чонгука сдвигаются к переносице.       — Сделаем вид, что я не слышал дерьма, которое только что ты сказал.       Старший немного удивлён, но быстро вспоминает о своём решении пустить всё на самотёк. Зажимает коленями бутылку и вытаскивает из неё пробку.       — Собрался нажраться сегодня?       — Ага, в дерьмо. И я бы с радостью предложил тебе, но ты за рулём, поэтому я буду пить, а ты нет. Знаешь ли, домой хочу вернуться как есть, а не накрытый белой тканью или в чёрном пакете.       Он делает глоток и даже не собирается заострять внимание на многозначительном молчании мальчишки. Виски желанно обжигает горло, а ему самому вроде как всё равно сегодня, так что пошло оно. Молчит, и чёрт с ним.       Однако через некоторое время Чонгук наконец-то подаёт голос.       — Мне не хочется трахать пьяное тело, — говорит младший серьёзно, но в голосе его Чимин слышит веселье. И не может не поддержать.       — Для начала, кто сказал, что я дам тебе.       — Раньше же давал, — пожимает Чонгук плечами, но после добавляет: — хотя я и сам не планировал ничего такого сегодня.       — Не планировал? — удивляется Чимин. Они выезжают за город и едут определённо в сторону ферм. У него немного теряется нить происходящего, потому что понять поведение Чонгука сложно и так, а под действием щедрого глотка виски почти невозможно. Он делает ещё несколько глотков и недоумённо оглядывается. — Куда мы вообще едем?       Чонгук молчит, и Чимин начинает ёрзать. Он не боится, он полностью доверяет парню, но… Чимин вроде как хотел забыть. Собирался больше не напоминать о себе и собственноручно вычеркнуть себя из жизни мальчишки. А теперь Чонгук что-то планирует. Видимо, какой-то разговор или что-то ещё, на что Чимин совершенно не рассчитывал. Он ведь поставил точку, поставил её спустя столько времени в надежде, что всё закончилось, и если Чонгук вдруг вновь напомнит о себе, а потом скажет забыть… Чимин не уверен, что сможет. Он не уверен, что его вообще хватит на то, чтобы это пережить.       — Я просто… Просто сказал сегодня, что уйду. В смысле, навсегда уйду, а ты… я что-то сделал не так?       Они в тишине съезжают на просёлочную дорогу, и Чонгук останавливается.       — Выходи.       — Что?       — Я сказал, выметайся.       Чимин на всякий случай закупоривает бутылку и снова, в который раз за день, смотрит на Чонгука в полном непонимании происходящего.       — Я слышал, что ты сказал, но...       — Выметайся, блять, нахер из этой ёбаной тачки!       Рука дёргано шарится по двери и находит ручку. Чимин послушно вылезает от машины и не то, чтобы от страха, но, окей, это немного пугает. Не успокаивает и то, что Чонгук, вышедший следом, подходит к багажнику, открывает его и достаёт оттуда какой-то свёрток.       Плед. Этим свёртком оказывается клетчатый плед, расстеленный сейчас перед машиной, а сам Чонгук в ожидании чего-то смотрит на Чимина. И — редкий момент — в этом взгляде нет ничего угрожающего, только… волнение?       — Я начинаю тебя бояться. Что происходит?       Затянувшееся молчание, и Чимин замечает, как за городом тихо. И как шумно, оказывается, в городе, даже в их районе, застроенном таунхаусами и заселённом мирными семьями.       Чонгук вдруг вздыхает тяжело и опускается по-турецки на плед. Закрывает лицо руками на мгновение, а потом проводит ими по волосам.       — Хотел посмотреть с тобой на звезды, но не знал, как сказать.       У Чимина что-то около когнитивного диссонанса. Ситуация всё больше кажется ему галлюцинацией — очень качественной и очень жестокой, но что-то подсказывало ему, что он не бредит. И даже не спит.       — "Выметайся нахер из этой ёбаной тачки", по-твоему, подходящий вариант?       Чонгук вздыхает снова.       — Ну... возможно, не совсем.       — Ах, да, — нервно усмехается Чимин, — что ж, действительно, возможно.       — И я хотел с тобой поговорить.       Чимин думает, что ему, вероятно, тоже стоит присесть. Как только он опускается рядом, Чонгук поднимает глаза. Сердце сжимается слишком сильно, пропуская удар. В голове неясный гул, и руки покрываются холодным потом. На него смотрит не то обиженное злое чудовище, а тот самый Чонгук — соседский мальчик. Соседский мальчик, который когда-то плакал на его плече.       — О чём? — спрашивает Чимин и тут же прочищает горло, потому что голос даёт заметного петуха.       — О том, что… — Чонгук отводит взгляд, а Чимин пытается осознать эту грань, когда душа Чонгука сбросила свою корочку льда и стала такой беззащитной. — О том, что ты очень добрый. Когда я сказал, что ты ходячий окситоцин… знаешь, мне всегда очень не хватало тепла, и когда появился ты… когда умер Джо, я… я просто подумал, что ты тот человек, которого я ждал. Но когда ты отказал мне… я правда, решил, что никому не нужен,       — Чонгук тоскливо усмехается, но всё ещё смотрит куда-то вдаль, и Чимин не торопит его. Он слушает, слушает и впитывает, как губка, каждое слово, и если это сон, то он не хочет просыпаться. — Я так злился на тебя. Я думал, что ненавижу тебя так же сильно, как своих родителей. Я хотел сделать тебе так больно, чтобы ты тоже ненавидел меня, и когда ты сказал мне о своих чувствах, я подумал, что это тот самый момент. И всё, что я делал… я просто ждал, когда ты возненавидишь меня так же сильно. Но ты продолжал любить меня.       — Я не могу ненавидеть, Чонгук, — шепчет Чимин, накрывая чужую руку своей, отчего мальчишка кидает на него быстрый неловкий взгляд, закусывая губу.       — Ты таскался за мной, как собачонка, и этим злил меня ещё больше. Я пытался сделать тебе больно, пытался забыть тебя, но я… мне просто хотелось, чтобы меня хоть кто-то по-настоящему любил. И в конце концов я сорвался. Пришёл к тебе, позволил трахнуть себя, уснул у тебя, хотя никогда и ни с кем не засыпаю в одной кровати, а потом рассказал про родителей. А потом твой подарок, и я…       Чонгук смотрит на небо. Словно надеется, что синее, полное сверкающих звёзд небо, подскажет ему, что говорить дальше. Но небо молчит. Молчит Чимин, но только потому, что просто не знает нужных слов. Нужны ли они? Нужно ли ему дать Чонгуку просто договорить?       — Я просто не могу убегать больше, и… мы можем снова быть вместе?       В чёрных глазах нет привычной злости. В них столько надежды, что Чимин плавится. Чувствует, как медленно тает сердце и как опаляет жаром лёгкие. Приходит снова отхлебнуть виски, чтобы — Господи — просто хотя бы немного прийти в себя. Он откашливается, вытирает выступившие слёзы и теперь сам прячет взгляд. Потому что пришло его время говорить.       — Я никогда не любил. — Чонгук удивлён и опять хмурится, так что старший поспешно машет руками, забывая про бутылку и едва не расплёскивая алкоголь на плед. — Я имею в виду, раньше. Тех девушек, что у меня были. Это не то… не так, как сейчас. И я…       Из машины доносится звонкий лай, и они оба вздрагивают. Мальчишка выходит из ожидающего оцепенения и подрывается со своего места. Бежит к машине и открывает заднюю дверь, а Чимину нужен ещё глоток. В трясущихся руках бутылка не держится ровно, так что он давится. Тупо и некрасиво, но он кашляет, и, что хуже всего, виски попадает ему в нос.       Будь это настоящим свиданием, оно было бы безнадёжно испорчено, но у них тут чёрт знает что.       Как только Чонгук отпускает Додо на плед, сразу кидается к Чимину и обеспокоенно хватает его за лицо.       — Блять, если не умеешь пить, то не пей нахер! — шипит он.       — Я согласен, — выдавливает Чимин, всё ещё кашляя и не зная, что вытирать в первую очередь — слезящиеся глаза или под носом.       Парень замирает сначала, явно соображая, что к чему, а потом начинает смеяться и едва не падает, вовремя хватаясь за бампер. Чимин смеётся тоже, хотя с кашлем и неудобно ужасно, а потом с готовностью принимает на своих губах счастливый поцелуй.       Они смотрят друг на друга с какой-то смесью, которую никто из них не стремится разобрать на части, и Чимин неожиданно для себя понимает, что это оно — то касание, которое их делает по-настоящему близкими. Та точка пересечения, где они проникают друг в друга настолько, что обратного пути уже нет.       Тесный клубок из красной нити.       Взгляд Чонгука падает вниз, и внезапно он дёргается, чуть не уронив Чимина.       — Ох, нет, Додо, куда ты собралась!       Чимин наблюдает за парнем, ловящем из травы своего щенка, а затем устремляет взгляд на тёмно-синее, утыканное булавками звёзд небо.       Окситоцин в их крови достиг наконец нужного уровня.