whatever happens tonight

Ойкава Тоору мнёт незажённую сигарету между пальцев и лениво листает контакты в телефоне. Пропускает бесконечные имена, иногда хмурится — пытается вспомнить лица хотя бы половины из них, и вообще — кто это и откуда у него их номера? Иногда проскальзывают и знакомые, но Иваизуми сейчас не в городе, поэтому звонить нет смысла; Матсукава и Ханамаки вряд ли так сильно горят желанием посвятить весь вечер ему прекрасному, когда они заняты друг другом. Акааши жалко, тот и так целыми днями напролёт усмиряет своего гиперактивного бойфренда — Ойкава усмехается. Воистину ангельское терпение у Кейджи, ему самому хотя бы толику такого. Ойкава откидывает сигарету на стол, проводит свободной ладонью по волосам и пару минут смотрит в окно, в котором отсвечивают яркие огни Токио. Завтра он снова улетает подписывать очередной контракт с модным домом в Великобритании, где проведёт как минимум две недели на съёмках. А потом, может, улетит куда-нибудь отдыхать, и вообще понятия не имеет, когда его потянет обратно в Японию. Поэтому он не настроен провести остаток этого дня один в пустой квартире. Стрелка часов медленно приближается к десяти часам вечера, и с такой же скоростью Ойкава продолжает высматривать в списке того, кто составил бы ему сегодня компанию. Спустя пару минут палец останавливается над иконкой с чёрным котом и короткой подписью рядом «Тетсу-чан». Ойкаве интересно, Куроо всё так же бесится на это его прозвище? Впрочем, ничего не мешает ему сейчас это проверить. Ойкава нажимает на кнопку вызова, и раздаются монотонные гудки. За это время он всё-таки зажигает ментоловую сигарету, из которой немного высыпался табак, затягивается, пару секунд катает на языке вкус мяты и выпускает тонкую струю дыма, немного запрокинув голову. Положил запястье на согнутое колено и посмотрел на дисплей. Последний раз он видел Куроо несколько месяцев назад и даже успел по-своему соскучиться за ним. В этот момент он наконец слышит из динамика голос Куроо, который Ойкава, к слову, чертовски обожает. Только вот Куроо об этом не известно, и знать не обязательно. — Вот это сюрприз. Чем обязан в столь поздний час? Ойкава не сдерживается от улыбки. — Рад слышать тебя, Тетсу-чан, — мурлычет Ойкава, подгибая вторую ногу и усаживаясь удобней. Снова затягивается и стряхивает пепел. — Как жизнь молодая? — Знаешь, ничего так, — достаточно бодро отвечает Куроо. — Я, конечно, безумно счастлив твоему звонку в десять часов вечера, нет, серьёзно, — Ойкава почти физически чувствует этот сарказм, — но ты же явно звонишь в такое время не только для того, чтобы узнать как у меня дела? Ойкава хмыкает: — А ты как всегда проницателен, — проговаривает он и одновременно тушит сигарету. — Ты прав, Тетсу-чан. — Я всегда прав. — Он молчит немного. — И да, перестань уже назы.. — Чем ты занят сегодня? — нагло перебивает Ойкава. Про себя ухмыляется — всё же раздражает его до сих пор то, как он его называет. Но даже если Куроо не договорил, он знает: переубедить Ойкаву не делать то, что ему нравится — а ему действительно нравится это игривое «Тетсу-чан» — практически невозможно. Но всё равно попыток не оставляет. — Обычно когда мне задают этот вопрос, то надеются после ответа услышать приглашение далеко не на мирное чаепитие, поэтому я осмелюсь поинтересоваться: с каким намёком спрашиваешь это ты? — И как ты только умудряешься выдвигать такие речи по любой мелочи? — усмехается Ойкава, закручивая на тонкий палец прядь чёлки. Куроо не меняется. — Я серьёзно, Ойкава. — Ладно, — сдаётся он. — У меня завтра самолёт, и я без понятия, когда вернусь в Токио, поэтому не хочется просто так улетать. Он слышит какой-то шум на фоне, надеется, что Куроо согласится встретиться, потому что список знакомых приближается к концу. Садится ровно, когда начало болеть колено — выпрямляет правую ногу и сдвигает тонкие брови к переносице. Но тут же расслабляется, стоит ему получить удовлетворительный ответ от Куроо: — Хорошо, приезжай, — всё же выдыхает Куроо. — Адрес помнишь? — Разумеется, Тетсу-чан, — и сбрасывает вызов до того, как Куроо начнёт снова возмущаться. Он заказывает такси и начинает собираться. Представляет себе встречу спустя такое долгое время. Одевается в привычную чёрную рубашку с тонким галстуком и зауженные джинсы, подчёркивающие его идеальные ноги. Достаёт из бара бутылку портвейна, привезённую когда-то из Лиссабона. Однажды он уже угощал Куроо таким, точно помнит, и тому вроде как понравилось — хочет снова сделать давнему другу приятное. Проверяет, выключен ли везде свет, цепляет пальцем связку ключей и покидает свою квартиру, надеясь, что до утра возвращаться сюда не придётся. Ойкава едет, рисует бессмысленные узоры на запотевшем стекле и думает мимолётом о том, как он любит ночную жизнь. Когда ломаются рамки, стираются границы и можно забыть своё имя. Когда пестрят фонари и фары, неоновые вывески, и таблоиды отражаются в лужах после летнего дождя. Толпы таких же любителей позднего времени, как он, с громким смехом развязно гуляют по центру города в поисках развлечений. Красивые звуки, бесчисленные запахи, другой свет, освещающий новые стороны личности каждого. Или же темнота, в которой раскрепощаться становится в разы легче — когда никто не боиться показать себя. Для Ойкавы это отдельная эстетика. Ночью ему легче дышать. Он стряхивает с себя эту блестящую мишуру, иногда серпантином обвивающуюся вокруг горла. Ночью он живёт. Ещё около двадцати минут наслаждения Токио, переписки с Куроо — потому что им захотелось уже сейчас вспомнить совместные истории из жизни, — и таксист останавливает машину возле одной из высоток. Ойкава расплачивается и выходит, вдыхая ночную прохладу в лёгкие как можно глубже. Шлёт короткое сообщение Куроо, что приехал уже, и тот обещает через пару минут спуститься за ним. Ойкава тем временем прячет от слабого ветра в широких ладонях трепыхающийся огонёк зажигалки. Снова сжимает в губах сигарету, делает затяжку и по привычке откидывает голову, выдыхая ментоловый дым. Ожидание приятной истомой растекается по телу, чуть щемит в груди волнением.  — Дашь затянуться? — вместо приветствия говорит Куроо, появившись почти пугающе бесшумно. Точно кот. — А как же «привет», милый? — хрипит Ойкава, растягивая гласные. Окидывает его взглядом — дольше всего смотрит на бёдра. Протягивает сигарету в своей руке, с интересом наблюдая за Куроо. Хочет поиграть? Без проблем — Куроо всегда принимает брошенные ему вызовы. Ни капли не стесняясь, обхватывает фильтр губами, немного касаясь пальцев Ойкавы. Зрачки расширяются — не из-за темноты. Куроо смотрит из-под ресниц и ухмыляется, когда на его лице появляется эмоция, понять которую сложно. Смущение? Точно не в случае Ойкавы. Он обязательно потом узнает. — Идём уже, милый, — Куроо подмигивает, любезно придерживает дверь для Ойкавы, пропуская его вперёд. Ему всегда нравилась квартира Куроо: просторная, ничего лишнего и при этом есть всё, что может понадобиться. Повсюду много бордового и чёрных деталей — Ойкаве кажется, что эти два цвета до невозможного идеально характеризуют Куроо. Завлекающие, томные в своём сочетании. Прямо как он. Свет выключен, кроме слабой красной подсветки под самым потолком. Бутылка портвейна почти сразу оказывается на столе перед кожаным диваном. Куроо быстро оценивает ситуацию, и со звоном рядом появляются два бокала: — Иначе твой визит я даже не представлял. Ойкава стоит у его любимых панорамных окон и чуть склоняет голову набок, говорит то ли с усмешкой: — Просто наслаждайся моментом. И Куроо наслаждается — моментом, дорогим портвейном, от которого в комнате разлился тонкий фруктовый аромат, и едва различимым силуэтом Ойкавы, который так хорошо вписывается сюда, будто бы создан для того, чтобы находиться здесь. Куроо никогда не мог сказать, что он влюблён в Ойкаву, да и сам Ойкава вроде как тоже. Но они оба ощущают необъяснимую связь. Когда дают затянутся сигаретой в своих пальцах, чувствуя тягучее тепло внизу живота — как тогда Ойкава. Когда смотрят непозволительно долго для обычной дружбы — как сейчас Куроо. Не любовники, но и не просто приятели. И обоих это устраивает. Нить между ними натянута всегда, даже если не общаются месяцами, и единственным напоминанием друг о друге является контактный номер в телефоне в конце списка. — Ты пялишься на меня, Тетсу-чан, — вдруг отзывается Ойкава, повернувшись лицом. — В отражении видно. И улыбается так самодовольно, что Куроо аж тошно. Он хмыкает, но ничего не отвечает: оправдываться да ещё и перед Ойкавой бесполезно. Всё равно выкрутит всё в свою пользу и поднимет свою самооценку до недостижимой высоты. Только покачивает бокал, наблюдая, как отражается подсветка красными бликами в тёмной жидкости. — Я могу задать один вопрос? — Уже задал, — ровно говорит Куроо, не поднимая взгляда. — Не нуди, — произносит Ойкава так, словно усталость накатила на него огромной волной. Куроо кладёт руку на подлокотник, и обивка приятно холодит кожу. Наконец-то смотрит на Ойкаву, который стоит в своей модельной позе, весь расслабленный, кисть изогнута на талии непростительно изящно, и двигается к нему так, словно весь он — мировое сосредоточение грации. — Валяй.  — Что бы не произошло этой ночью, мы ведь все ещё будем друзьями, да, Тетсу-чан? Ойкава садится на стол между бёдер Куроо, почти касаясь своими коленями его. Упирается ладонями в подлокотники, а тот замечает, как потемнели глаза Ойкавы. Куроо наклоняется ближе, чтобы расстояние между их лицами было минимальное. — Какой же ты предсказуемый, Ойкава. Подсветка создаёт слишком интимную атмосферу, крепкий алкоголь бьёт в голову и туманит сознание. Оба поддаются всем мелочам, которые заставляют забыть о том, что они планировали обычную встречу. Не в этот раз. — Это всё равно рано или поздно должно было бы произойти, согласись. И Куроо соглашается — резко сажает Ойкаву себе на бёдра. Тот немного елозит, с удовольствием слушая сдавленный стон. Вновь качается вперёд, обвивая руки вокруг шеи Куроо, сцепляя ладони сзади в замок. Он в долгу не остаётся, прекрасно зная слабости Ойкавы: приоткрывает рот, стоит лицу Ойкавы замереть в считанных сантиметрах, облизывает нижнюю губу кончиком языка, не разрывая зрительного контакта, только хитро щурится. Что на это скажешь, Тоору? Ойкава выдыхает почти не слышно: — Запрещённый приём, так не честно. Шепчет на ухо, почти касаясь мочки, оттягивает пряди, пропуская их между пальцев: — Ты хоть представляешь себе, насколько сексуально это выглядело? Непозволительно. Кусает за это кожу на шее, оставляет мокрый след, пошло блестящий в полумраке. Куроо только сильнее стискивает пальцы на ягодицах Ойкавы, притягивая того ближе — теперь их тела прижимаются вплотную. Так, что становится невыносимо жарко. Куроо хватает галстук, наматывает несколько раз на кулак и, наклонив за шею, целует Ойкаву. Первый — не сдерживается. Сразу проникает языком в рот — Ойкава позволяет в ту же секунду. Руки блуждают повсюду, очерчивают каждый изгиб, обжигая горячими касаниями. Не хватает воздуха. Они разрывают поцелуй с влажным звуком, и Ойкава вытирает губы тыльной стороной ладони. Он хочет снять рубашку, но Куроо ловит его ладонь и говорит: — Я сам. Растёгивает первые две пуговицы, раздвигает воротник и проводит языком по выступающим ключицам, иногда царапая зубами бледную кожу. Ойкаву трясёт немного, а Куроо продолжает вытаскивать пуговицы из петель, стягивает измятую уже рубашку до локтей, оголяя плечи. Невесомо проводит пальцами по ним, следя за своими движениями помутневшим взглядом. Ойкава откидывает голову — так же, когда курит, стонет, а Куроо ощущает губами эту вибрацию, когда оставляет фиолетовые засосы на ключицах. Они чувствуют возбуждение друг друга, скидывают ненужные сейчас вещи и глубоко целуются последний раз перед тем, как Куроо резко войдёт в Ойкаву почти до основания. Он шипит от неприятной боли тихо, и Куроо замирает. — Ну же, — нетерпеливо тянет Ойкава. Куроо с сомнением смотрит ему в глаза, не спешит двигаться, но когда видит в карих глазах желание — делает первый толчок. Ойкава царапает ему спину; привыкнув, уже двигается сам, вверх-вниз — им обоим так хорошо. Куроо закрывает глаза, веки дрожат, он дышит так тяжело — выдыхает рывками горячий воздух, Ойкава чувствует его на шее, и по телу пробегают мурашки. Очертания комнаты исчезают, остаются только красное свечение по контуру тел, двигающихся несинхронно, их смешанные запахи, грудные, протяжные стоны и нереальное наслаждение, которое друг другу могут подарить только они. Этой ночью Ойкава так и не вернулся в свою квартиру.