Лис и пес

Красота в глазах смотрящего. (с)

В Теневом саду было шумно. Так шумно бывает только перед большой охотой. Маленькие серые домики грубой каменной кладки гудели взволнованными голосами. Волнение, словно золотая лихорадка, охватывало всех — и бывалых охотников, и тех, кому только предстояло проявить себя. Тусклый свет энергосберегательных ламп лился маслом из неровно вырезанных в камне окон, спускался по холодным стенам и застывал лужами на пыльной земле. Сад не был ни цветущим, ни хоть немного красивым. Напротив, он был совершенно ужасен. Уродливые деревья как изломанные паучьи ноги торчали из жесткой темной земли, царапая вечно пасмурное небо. На голых ветках не было ни листочка. Никто ни разу не видел, чтобы хоть одно дерево зацвело. Почему это место называлось садом никто также не знал — видимо, происки чьего-то очень жестокого чувства юмора. В Теневом саду жили охотники. Мальчики, отданные на попечение более опытным наставникам. С детства их учили обращаться с оружием; учили быть хладнокровными. Готовили стать убийцами. Каждый мальчик мечтал отправиться на охоту. Ведь только так можно добыть себе глаза; увидеть мир во всех его красках и, наконец-то, отправиться в город за пределами сада. — Нужно заранее придумать нам название, — уверенно говорит Бекхен, нетерпеливо ворочаясь на скрипучей кровати с металлическим изголовьем, — ну, чтобы сразу заявить о себе. Из другого угла комнаты вздохнул Кенсу. Кровать его издала почти мученический стон, повисший в воздухе. Их домик, как и все остальные, состоял всего из одной жилой комнаты, маленькой кухоньки и уборной. — У каждой уважающей себя своры должно быть название, — не унимался Бекхен, — может, «кровавая свора»? Нет, слишком банально. Тогда, может... — «Свора лузеров»? — перебил его Кенсу, подпирая щеку кулаком. Его круглые глаза, черные, как у всех, кто еще ни разу не охотился, устало сощурились, — а что, нам подойдет. Мы с тобой для охотников мелковаты — любой дикий крупнее нас, это факт. А Чонин...мягкотелый. Без обид, Чонин, но это тоже факт. Чонин со своей кровати отсалютовал ему раскрытой ладонью, мол все в порядке. Он молчал, сверля глазами серый потолок в старых трещинах и думал, сколько таких же как они мальчишек проводили здесь последнюю перед их первой охотой ночь. Последнюю ночь перед взрослой жизнью. — Ненавижу твой пессимизм, — скривился Бекхен, — мы, может, и маленькие, да удаленькие. Лично я планирую уделать нашего великолепного Ифаня и всю его «ревущую свору». Чонин не удержал смешка. В сравнении с Ву Ифанем, Бекхен был, откровенно смешон. В сравнении с ним, они все были смешны. Ифань был рослым, безжалостным и высокомерным. Более того, он был опытным охотником, и у него были разные глаза — голубой от волка и темно-карий от орла, что давало ему явное преимущество на охоте. По крайней мере, это были его последние глаза. Поговаривают, Ифань со своей сворой собираются в южноамериканские джунгли, где он планирует добыть себе глаза ягуара и крокодила. Глаза Чонина были обычными, угольно-черными. Такими глазами можно видеть мир, но нельзя его разглядеть. Так уж случилось, что вирус, разнесшийся по Земле бессчетно давно, лишил людей цветного зрения. Их глаза почернели, и все вокруг стало окутано вечным мраком. Но по какой-то странной причине вирус не одинаково подействовал на людей. Некоторые не лишились цветного зрения, но обрели вторую, животную, сущность. Они ушли в леса, джунгли, пустыни и горы и жили там, дичая день ото дня. Пока какой-то ученый не выдвинул теорию о том, что, возможно, глаза «людей-животных» могут помочь глазам «нормальных людей». И тогда началась охота. Чонин с детства жил в диапазоне «белый — светло-серый — темно-серый — черный» и увидеть все краски мира было его заветной мечтой. Он хотел увидеть небо, траву; узнать, что такое «голубой» и «зеленый». Он всегда знал, что цветов очень много, и хотел увидеть их все. Единственный цвет, который он никогда не хотел бы узнать — красный. Все говорят, что это цвет крови, которая остается на руках навсегда. Дикие были животными. Но они были и людьми. Чонин смотрел на тараторящего Бекхена, смеющегося Кенсу и понимал, что завтра ему предстоит убить кого-то из них. Хоть и с другим лицом. Бекхен раздраженно щелкал пальцами у него перед носом. — Эй, Чонин, ты еще с нами? — пыхтел он. — Чего тебе? — отозвался Чонин, выныривая из омута собственных мыслей — Спрашиваю, ты капканы хорошо закрепил? Наша свора не должна завтра облажаться. А то и вправду станем лузерами. Чонин вздохнул. Живот скрутило от страха и отвращения. — Да, хорошо закрепил. ||| День охоты наступил неожиданно. Чонин готовился к нему всю свою сознательную жизнь, но он всё равно наступил неожиданно. День был серым, и это не потому, что Чонин не мог различить других цветов. Небо затянули тяжелые дождевые облака, а холодный осенний ветер продирал до костей. Чонину было страшно, и страх липким потом катился вдоль позвоночника. Руки не слушались, и пришлось два раза менять шнурки на своих высоких армейских ботинках прежде, чем ему удалось зашнуровать их, не порвав от усердия и волнения. Чонин распихал оружие по всем ремням и карманам. У самого сердца своего часа дожидалось нечто, похожее на ложку, которой катают шарики для мороженого, только поменьше. Его замутило, и он нашел глазами Бекхена с Кенсу — они улыбались, немного нервно, но все-таки. Пришлось отвернуться, чтобы не замутило еще сильнее. Перед ними раскинулся лес, бескрайний и шипящий как кобра, готовящаяся к атаке. Диких там было много, но поймать их было непросто — за многие годы бесконечных охот они научились выживать. Ифань, как самый лучший охотник, давал наставления новичкам. В общем-то, наставления не были сильной его стороной. Гораздо лучше он умел убивать и гордиться чужой кровью на собственных руках и лице. Чонин не собирался его слушать. — На охоте убивают. Или вы, или вас, — тем временем закончил, Ифань, самодовольно проведя широкой ладонью по ежику волос. Чонин не знал, но другие говорили, что они каштановые. Впрочем, что значит «каштановые», он тоже не знал. Наверное что-то среднее между «очень серым» и «не очень черным». Чонин хотел увидеть мир, но не хотел для этого убивать. Охотники радостно заулюлюкали, как только Ифань закончил со своими самыми ужасными в мире наставлениями; и Чонин чуть не пропустил свисток, возвещающий о начале, пока раздумывал о цвете его волос. ||| Чонина с детства учили быть охотником. Выслеживать добычу, ставить капканы, загонять в угол. Охота — это сложно, особенно, когда мир вокруг монохромен, а твоя жертва — одичавший человек с полноценным зрением и животной сущностью. В дни большой охоты лес затихает. Только ветер прячется за деревьями, срывая с их густых крон тревожный шепот. Щелк. Чонин знает этот звук. Именно с таким металлическим лязганьем капкан хватает за ногу свою жертву. Именно этот, леденящий душу звук являлся ему в кошмарах. Щелк. Щелк. Щелк. Под толстой подошвой хрустнула ветка, и в мертвенной лесной тишине этот хруст показался оглушающим. Чонин пригнулся, весь подобрался и выглянул из-за поваленного дерева, ствол которого порос мягким бархатным мхом. Трава, где прятался зубастый капкан, была залита кровью. «Красной» сказал себе Чонин. «Черной» увидел он на самом деле. В его крепких железных челюстях брыкался юноша. На вид не старше самого Чонина. Он шипел, стараясь не шуметь и не привлекать внимание, и пытался длинными тонкими пальцами разжать ловушку, вцепившуюся в его худую ногу. По пальцам у него текло черное, а на щеках блестело прозрачное. Он, конечно же знал, что будет, если ему не удастся освободиться. Чонин смотрел и не мог отвести взгляд. Это был его капкан. И в нем была чужая жизнь. Весь страх, обуревавший его до начала охоты, испарился. На смену пришел настоящий ужас. Словно пупок проткнули раскаленным прутом, и все содержимое его кишечника, зловонное и мерзкое, залило его изнутри. Чонин хотел увидеть мир во всех его бесконечных красках. Но ни один цвет не стоит такой цены. Ибо все они — цвета чужой смерти. Юноша, язык не поворачивался назвать его добычей, зашипел и оскалился, стоило только Чонину обнаружить себя и начать медленно приближаться. Клыки у него были по-животному острыми, а глаза хищно блестели и горели яростью. Глаза, которые Чонин должен был забрать. Выковырять из глазниц той самой ложкой, что каждый охотник держал в нагрудном кармане. Успеть, пока сердце жертвы не остановилось; пока она кричала и отбивалась. Ведь глаза должны быть живыми. Чонин ступал медленно, осторожно, словно по тонкому льду. Переступал с носка на пятку, держа руки ладонями перед собой, мол «смотри, глупый, я тебя не убью». Дикий все шипел, скалился и отползал, гремя цепью капкана и пачкая траву черным. Он не собирался сдаваться без боя. «Загони раненого зверя в угол, и он тебя загрызет» Чонин в этом не сомневался. Он остановился, присел напротив испуганного паренька и беглым взглядом оценил его ногу. Черное продолжало литься на траву, впитывалось в землю и пахло солью и железом. Пока он смотрел, дикий мог бы напасть, перегрызть ему горло и дело с концом, но тот лишь тяжело дышал и смотрел в ответ. Чонин расценил это как добрый знак. — Не знаю, понимаешь ты меня или нет, — заговорил он опасливо, — но я не хочу тебя убивать. Я сейчас сниму капкан и помогу остановить кровь. Пожалуйста, не нападай на меня в процессе. В ответ раздался недоверчивый фырк. Так фыркают лисы, вспомнил Чонин из своего обучения. Парень и вправду был чем-то похож на лису. Хитрые глаза, светло-серые для Чонина, но всё равно очень красивые. Должно быть, у него рыжие волосы, как лисья шерсть. Чонин не знал, как выглядит рыжий, но был уверен, что таких серых волос не видел еще ни разу. А еще на него перестали шипеть. Вообще, дикий парнишка не казался таким уж диким — на нем даже была одежда, дырявая и обтрепанная, но все-таки одежда. — Я тебя понимаю. Чонин чуть было не выронил инструменты для снятия капкана. Голос звучал хрипло и нервно, и было слышно, что его обладатель контролирует его изо всех сил, чтобы не переходить на повышенные тона. Все-таки ему было больно. И страшно. Чонину всегда нравился белый. У него не было полутонов. Но даже белые бинты окрасились в черный на кровоточащей ране. — Я отведу тебя в твою нору, — сказал Чонин и разом нарушил полсотни охотничьих правил. ||| — Как ты понял, что я лис? — спросил Сехун, когда они с Чонином оказались в безопасности его норы. Которая, кстати, оказалась совсем рядом с капканом. Нора, что странно, была довольно уютной. Она была просторной для одного, но двоим в ней было тесновато. У стены, напротив круглого входа расположился настил из сухой травы, видимо, игравший роль кровати. На неровных деревянных полочках стояла посуда из необожженной глины. Из потолка торчали корешки каких-то кустов. — Ты фырчишь как лиса. Я видел лис в книжках, у тебя волосы такие же серые, как их шерсть. — У меня рыжие волосы. Как лисья шерсть. — Я не знаю, что такое «рыжий». Сехун лишь снова фыркнул. И Чонин влюбился в его манеру смешно морщить нос. Рядом с норой, укрытая ветками спряталась бочка с чистой водой. Вода была чуть прохладной и хорошо подходила, чтобы промыть рану от капкана. Хотя Сехун все время говорил, что на нем быстро все заживет. Чонин прислушивался к замершему лесу. Солнце все еще светило из-за туч, а охота длится до заката. Вдалеке лязгали капканы. Щелк. Щелк. Щелк. Эхо чужих криков разносилось ветром вместе с шепотом деревьев. В норе было тихо. Пахло мхом и землей. И мир казался спокойным и безопасным. Когда начало смеркаться, а Сехун понял, что Чонин никуда уходить не собирается, он достал из другого угла норы небольшой мешочек. В мешке оказалось несколько кусочков вяленого мяса. Кроличьего. Сехун лишь рассмеялся, когда Чонин сделал страшные глаза, и сказал, что «не все животные люди, как и не все люди животные». Чонин готов был поклясться, что это самая философская мысль, которую ему доводилось слышать. У Сехуна была маленькая стеклянная банка с крышкой в мелкие дырочки. Он ловил в нее светлячков и использовал как светильник. Света он давал мало, едва на ладошку, но Чонин за всю жизнь не видел чего-то более волшебного. В темноте глаза Сехуна по-звериному блестели, и это завораживало. — Что вы делаете с нашими глазами? Чонину не хотелось об этом говорить. Чонину хотелось целовать Сехуна в его блестящие глаза. — Мы приносим их в лаборатории, где из них выделяют специальный экстракт. Этот экстракт мы капаем себе и видим мир...чужими глазами. Только эффект держится всего три месяца. Охота — большая часть нашей жизни. Они сидели на шуршащем травяном настиле и наблюдали за бьющимися о стеклянные стенки светлячками. — Наверное, ужасно видеть мир черно-белым. — Я другого не знаю. Ночью Чонину снилась охота. Зубастый капкан сжимал его ногу, на траву текло черное. Щелк. Щелк. Щелк. Он видел себя с ложкой. «Твоя охота закончилась». Говорил он себе, приставляя ложку к правому глазу. ||| Когда он проснулся в холодном поту, Сехун спал рядом, свернувшись и подогнув длинные ноги. Он сопел и забавно хмурился во сне. Лес ожил, снаружи пели птицы, стрекотали кузнечики, и, казалось, что вчерашний день был тысячу лет назад. Не с ними. И не в этом мире, а в каком-нибудь другом. День большой охоты закончился, и можно было выдохнуть, но Чонин все продолжал прислушиваться, боясь услышать чьи-то шаги. И он их услышал. Тяжелые, шумные и неосторожные. Охотники так не ходят. Сон у Сехуна был по-звериному чуткий. Он потянулся и тоже уставился на вход в нору. Только не настороженно, как Чонин, а с улыбкой. Гость не заставил себя долго ждать. — Сехун, выходи! — пробасили снаружи, — я принес мед и всякие ягоды. Сехун разулыбался еще сильнее и подскочил на ноги. Удивительно, но рана, действительно, совсем его не беспокоила. — Это Чанель, — пояснил он недоверчиво молчащему Чонину, — он...медведь. Чонину не очень хотелось встречаться с медведями. Тем более, судя по низкому басу, сотрясшему нору с улицы, Чанель медведем был самым настоящим — большим и грозным. И, наверняка, не любящим охотников. Но Сехун уже карабкался к выходу, и Чонин не хотел трусливо оставаться внизу. Если бы Чонин увидел Чанеля, не зная, что он медведь, он бы никогда этого не понял. Он был долговязым, каким-то тощим и совсем не устрашающим. Хотя с последним можно было поспорить. Его большие глаза пылали откровенной яростью, массивные белые клыки блестели, несомненно, острые, а из груди рвался такой свирепый бас, что дикие животные рычали не так страшно. Он был готов вспороть Чонину брюхо своими огромными медвежьими руками. Чонин же ощущал странное спокойствие и радость оттого, что у Сехуна есть такой замечательный защитник. — Он помог мне, Чанель, успокойся, — говорил Сехун, упираясь ладонями в широкую чанелеву грудь. Чанель раздувал ноздри и взглядом едва ли молнии не метал, но рычать перестал. Но всё равно продолжал выглядеть так, как выглядит любой уважающий себя медведь за секунду до того, как разорвать человеку глотку. — Ты не смотри, что я для медведя не очень, — с наружным спокойствием сказал он Чонину, — разорвать тебя сил хватит. Чонин и не думал с ним спорить. Вечером, когда они ели принесенные Чанелем ягоды и мед, он сказал: — Он влюблен в тебя. Сехун слизал липкий мед прямо с пальцев и усмехнулся. Беззлобно. Тепло. — Он медведь. Медведь не может быть с лисом. Чонин был охотником. Его друзья были охотниками. Все они были людьми, которые предпочитали зваться псами. Охотничьими псами, сбившимися в свору. Он не мог быть с Сехуном. Не мог просто взять и остаться с ним. Но ему очень хотелось. Не мог Чонин и вернуться. Наверняка, все подумали, что он погиб. Вернись он живой и невредимый, с черными глазами со своей первой, охоты его будут судить. А когда выяснят причину, его непременно убьют. Нельзя испытывать жалость к диким. Тем более, влюбляться в них. На самом деле, Чонин мог вернуться. Попросить Сехуна ударить его камнем по голове, порвать одежду и сыграть на том, что он всю охоту провалялся без сознания. В это могли бы поверить. Но возвращаться нужно было прямо сейчас — промедление фатально. Чонин же смотрел на Сехуна, красивого и жизнерадостного лисенка, и не мог насмотреться. Слушал его смешное лисье фырканье, искренний смех и не мог наслушаться. Касался его совершенно особенных «серых» волос, пушистых ресниц и светлой кожи, и не мог перестать касаться. Чонин собирался уйти каждое утро, когда просыпался, обнимая уткнувшегося в его шею холодным носом Сехуна, и не мог собраться. Они любили друг друга целую осень. Самую счастливую из всех чониновых осеней. А потом пришла зима. Закружила пушистыми снежинками у входа в лисью нору. А с зимой пришла зимняя большая охота. ||| Чонин не верил в вещие сны. Но, когда он оказался в капкане, ему хотелось смеяться. Черное из его ноги текло прямо на белый снег, и это было ужасно — он не мог вернуться в нору и притащить за собой кровавый след. Охотники устанавливают капканы накануне — Чонин это знал, его так учили. Но всё равно он так глупо попался, когда проверял округу на ловушки. Лес снова замер, и только капканы лязгали вдалеке. Щелк. Щелк. Щелк. — Ну и кто тут у нас? — Чонину даже не нужно было смотреть. Он знал этот голос. Его от него тошнило, — твой бывший дружок, Бэкки. Ифань смотрел на него насмешливо. В его разных глазах, «светло-сером» и «темно-сером» плескалось самодовольство и превосходство. «Ох». Выдохнули за ифаневой спиной. Бекхен смотрел на него с жалостью. Так смотрят на мертвое тело того, кто был когда-то дорог. Чонин, конечно, сомневался, что он был когда-то дорог Бекхену. У него всегда были немного другие приоритеты. Об этом красноречиво говорили его глаза — «светло-серые», как один из ифаневых, который «голубой». «Должно быть, волчьи». Подумал Чонин, понуро опустив голову. «Друзей держи близко, а врагов еще ближе». Говорил Бекхен. «Когда-нибудь, Ифань, он и твои глаза достанет из глазниц». ||| Капелью отзвенела весна. Жарким солнцем расцвело лето. Чонин сидел в своей каменной камере и считал охоты. Весенняя. Летняя. Впереди снова осенняя. Они с Сехуном встретились на осенней. Его судили, выпытывали информацию, обвиняли в предательстве. А он думал о Сехуне: его теплой уютной норе, в которой двоим тесновато; его смехе и яркой улыбке, от которой глаза становились щелками-полумесяцами, а острые лисьи клыки завораживали; его совершенно особенных «серых/рыжих» волосах; его привычке утыкаться холодным носом в чонинову ключицу; его смешном лисьем фырчании. Чонин не знал ни одного цвета этого необъятного мира, но он знал Сехуна. И Сехун был единственным цветом, который Чонин хотел знать. Но он сидел предателем в камере и мог только надеяться, что Чанель, большой добрый медведь, защитит маленького лиса. На пороге осени, когда через решетку камеры начал дуть холодный ветер, перед уставшим на что-то надеяться Чонином появился Кенсу. Он воровато оглядывался и моргал своими большими круглыми глазами, темно-серыми, не черными. — Уходи, Чонин, — зашептал он, пытаясь поднять его за руку, — и, пожалуйста, больше не попадайся. Чонин усмехнулся. Кенсу всегда был немного труслив. И мелковат. — Как у тебя получается убивать их так спокойно? — Я слабее тебя, Чонин. Я не смогу, как ты, прятаться в лесах и бегать от других охотников. За все эти месяцы ты не сломался и ничего не рассказал, а значит, ты скрываешь что-то важное. Уходи. Ты сильный, ты можешь спасать. А я слабый, у меня нет такой роскоши. Чонин обнял его, как в те времена, когда они были мальчишками. ||| Уютная сехунова нора оказалась пуста. Глиняная посуда поросла паутиной, а у стены совсем сгнил травяной настил. Здесь явно уже давно никто не жил, и сердце Чонина упало в желудок. Возможно, в побеге не было смысла — Чонин непременно снова сдастся, если Сехуна не окажется в единственном месте, где он еще мог бы быть. Берлога Чанеля была просторной. У Чонина в груди заболело, когда на таком же травяном настиле там нашелся Сехун, будто сразу оба легких взорвались, наполнив воздухом тело — так и взлететь не трудно. Чонин видел его в десятках оттенков серого, и еще никогда раньше этот цвет не был им так любим. Чонин всегда любил белый. У него не было полутонов. И именно такие, белые, глаза скрывались за опущенными пушистыми сехуновыми ресницами. — Охотникам нужны наши глаза, — говорил Чанель, и слова давались ему с хриплым трудом, — он слеп, и он в безопасности. У Чонина по щекам текло прозрачное. — Я бы спас его. — Ты себя-то спасти не смог, — говорил Чанель, и от его правоты хотелось кричать. Чанель нашел где-то лупу. Безобидная, на первый взгляд, вещица, если не смотреть через нее на солнце. Чонин не мог винить его — сидя в камере, он надеялся, что большой добрый медведь Чанель сможет защитить хрупкого лиса. И он защитил. Невозможно даже представить, что чувствует человек, калеча того, кого любит всем сердцем. Что он чувствует, делая это из такой огромной, невероятной любви. Чанель сжег Сехуну глаза, и это было лучшей защитой, какую он мог ему дать. Чонин не мог дать и этого. Слепые глаза тоже умеют плакать. И становится щелками-полумесяцами от улыбки, обнажая острые лисьи клыки. «Твоя охота закончена». Сказал себе Чонин. Он дважды встречал Сехуна осенью. И обе эти осени были самыми счастливыми в монохромной жизни Чонина.