14 августа 2017 г., 18:13
В метро пусто, пусть и полно людей, прохладно и влажность оседает на кончиках пальцев. Середина ноября — не самое тёплое время года — закрадывается в метрополитен тайком, легко скользя по грубым стенам, а в воздухе висит виноградно-дождливый аромат. Но до этого никому нет дела, все торопятся, спешат навстречу привычному и скучному, толпятся у оранжевой линии. Вагон вылетает резко, почти незаметно; у Мёрфи, как и в детстве, захватывает дыхание.
Он пропускает вперёд тех, кому не терпится оказаться в тепле, и ещё на мгновение дольше стоит на перроне без движения. Он взвешивает в сознании все «за» и «против» в последний раз; он не знает, куда приведёт его очередная подземная дорога.
У Мёрфи лёгкие дерёт от сжигающего воздух никотина, но он курит без остановки; а вагон пока в очередной раз притормозит и впустит новых странников с перекошенными от осеннего холода лицами. Ему всё равно — наплевать и растереть — на осуждающие взгляды бессменных прохожих-проезжих, но одну пару глаз в толпе никому не нужных замечает. И клянётся, что не видел бы до конца жизни, если бы это было возможно.
Беллами Блейк собственной персоной с очками на переносице и в кристально-белоснежной деловой рубашке; Беллами ангельски хорош собой и чертовски токсичен под матовостью загорелой кожи. У него черты лица точные-гладкие-правильные, и жизнь его (Мёрфи знает, потому что видит в кипяще-виноватых карих глазах) неестественно-идеальная, о какой мальчишка Блейк так мечтал.
Что ж, у него всё получилось: золотой ободок на пальце с гравировкой имени школьной принцессы Кларк Гриффин, кожаный кейс большого босса у правой ступни, прожитая мудрость на глубине черничного зрачка. В обновлённой версии Беллами — выглаженной, отутюженной, чистой до последнего миллиметра — прежнего парня из плохого района теперь совсем не узнать.
Вовремя дал дёру из Бруклинской грязи, топившей с головой. Вовремя вынес мусор на свалку (и Мёрфи оказался в одном из чёрных целлофановых — едва живой с открытой раной предательства на сердце).
И будто не было тех «вместе» и «до конца», будто вся история — история минувшей юной незрелости, слепых ошибок и горького обмана, что кровоточил на языке, — случилась не с ними. Они не могли друг без друга дышать, не могли засыпать тёмными ночами без крепких объятий и мягких-но-жадных поцелуев в шею. Они были скрытными и привязанными к тому, кто в сердце;
и однажды Беллами решил оборвать все нити.
Кларк Гриффин — красота, грация и искренность на дне бокала с вином — ему протянула счастливый билет с золотой каёмочкой, дорогое приглашение в общество тех, кого именуют «элитой». Кларк была тёплой, запредельно к нему нежной и влюблённой по самые уши в мальчика без статуса и имени, а Блейк хотел всего и сразу.
Его сердце наперекор твердило об ошибке голосом Джона, но Беллами заверил себя, что Мёрфи и есть ошибка (целиком, полностью, без остатка). Тот, к слову, именно так себя и чувствовал.
Вагон метро несёт их вдаль, вскрывая незажившие шрамы порезов. Мимо далёких детских лет, что они продержались бок о бок; мимо тернии средней школы, которые они преодолели без особых трудностей; мимо шаткой системы выпускного года, когда они воевали друг за друга. Отрезвляет ощущение правильной законченности: коронованный принц без сердца и боли и его преданный товарищ, погрязший в грязи (и всё же более чистый).
Это было бы смешно, если бы не было так грустно, что рёбра с треском ломаются под тяжестью разрушенных надежд, под взглядом чёрта, что продался без задней мысли. Его свежая рубашка, должно быть, скрывает обуглившуюся душу.
Встреча в метро спустя годы борьбы и отчаяния — банальная небанальность, избитое клише из детских сказок про вечное и настоящее, вот только Джону — главному герою романа — кажется, что он — лишняя линия на странице, помеха, ненужная пылинка на идеальном костюме Беллами.
Ветер в голове, ветер в ладонях, ветер под рёбрами, — но он не чувствует себя свободным под прицелом осторожного взгляда. У него дробит челюсть от осознания, что в конце вагона (кровь из носу — у новоиспечённого богача машина сломалась, поэтому он здесь) с газетой в руках небрежно устроился тот, кто раньше не представлял себе жизни без него, без Джона Мёрфи. Кто сжимал его пальцы без перерывов, кто дышал мягко в область ключиц, кто обещал никогда не уходить.
«Сколько тебе заплатили? Сколько я стою?» — Джону хочется вскричать, ударить дрожащей кистью по лицу, что снилось ему в кошмарах, и обнять его, потерянного и разбитого. Обнять, потому что сердце выстукивает равномерно его подлое имя.
Но он не трогается с места. Гордость в венах пульсирует, сбивается на рваный ритм. Ему больно до одури думать, ощущать всем телом вибрацию, вспоминать прошедшее, что ушло навеки. Он смотрит прямо в тёмные глаза, погружаясь в глубину зрачка, и не отводит взгляд, даже когда Беллами выгибает бровь вопросительно. Мёрфи видит, как с его губ — таких родных и далёких — срывается его собственное имя.
Мёрфи выходит на следующей станции, словно кипятком ошпаренный, словно ему перекрыли воздух. Он знает, что Блейк его фигуру долгим-томным взглядом провожает, но не поворачивается, чтобы взглянуть в последний раз, потому что (убеждает себя) ему наплевать. Как было наплевать Беллами, когда он сжигал их прошлое на заднем дворе своего дома.
У Мёрфи вместо сердца дыра.
Его сердце украл чёртов богач Беллами Блейк.
(и ничего уже не вернуть).
