Учитель на замену

Если бы у Джона спросили, что он ненавидит больше всего на свете, от чего он с силой сжимает зубы и кулаки, от чего у него разрывает каждый существующий в его теле нерв, он бы сказал, что звон будильника. Он ненавидел этот звук всей своей душой, желая уничтожить, разбить, заткнуть. К глубокой усталости добавилась головная боль, и будильник полетел в стену, врезавшись в нее с каким-то отчаянным, обреченным звуком. Стало как-то уж слишком тихо. Тишина была непривычной, тишина была давящей и оглушающей после задорных трелей будильника. Нестерпимо хотелось пить, еще больше хотелось выпить. Останавливало его от последнего несколько вещей. Во-первых, сегодня понедельник и пропускать работу ну совсем никак нельзя, иначе до увольнения рукой будет подать. Его итак взяли благодаря идеальной репутации его покойной матери, но никак не за собственные заслуги. Во-вторых, количество выпитых за выходные литров уверенно приближает его к отметке «алкоголик». Хоть ему и не нравилась отметка «неудачник, потерявший все более-менее стоящее в жизни и вернувшийся в материнский дом», но двигаться в более глубокие глубины возможных жизненных неудач не хотелось. Так что он решил сидеть на жопе ровно, как говорил когда-то его дед, мамин отец, и ждать, пока не подвернется более-менее приличный шанс покинуть не то что ненавистный, но точно нелюбимый городишко. А шанс все не подворачивался и не случался. Прошло около полугода с похорон его матери, а он все также напивается по выходным и реже по вечерам, пытаясь настроиться на нужный лад. Сначала алкоголь был способом заглушить внезапно образовавшуюся пустоту внутри. Не то, чтобы он был близок со своей матерью, скорее наоборот. Всегда поступал назло, не звонил по праздникам, не отвечал на звонки в будние дни. Если даже и отвечал, то разговор обычно заканчивался руганью: постоянными упреками со стороны матери и мысленной нецензурщиной с его стороны. То есть, ругань-то была воображаемой скорее. Ведь вслух он всегда соглашался с матерью и обещал исправиться, поработать над собой, ведь, да, действительно, он не может просто так взять и потерять весь свой потенциал. Оказалось, что может. Оказалось, что его цель, однажды приехать домой на крутой тачке и с пачкой денег и вручить эти деньги матери, мол, держите, на общие нужды, да и вообще в качестве компенсации за стойкое терпение такого засранца, как он, оказалась неосуществимой. Оказалось, что мать он вовсе и не ненавидел. Оказалось, что без ее частых упреков жить было не так весело, даже одиноко. Спустя несколько недель после похорон Вайс перешел на более щадящий для его печени режим. Но в последнее время его все чаще посещала мысль, что с алкоголем надо вообще завязать. Это пойло идет ему совсем не на пользу и уже не заглушает пустоту внутри. Будильник своей трелью тоже ничего такого не заглушает, а лишь перемалывает внутренности черепной коробки. Но без него совсем никак, так что придется после работы заехать в местный супермаркет. Идея эта Джона не вдохновляла совсем. Не хотелось ходить между высокими стеллажами, время от времени натыкаясь либо на своих учеников, которых он охарактеризовал бы ни больше ни меньше теми еще кусками дерьма, либо на их родителей, на подозрительно косящихся отцов и на матерей, будто бы незаметно поправляющих прическу. Стоять бесконечную очередь к кассе тоже не очень-то хотелось, а потом еще на парковке толкучка будет… Джон прервал мысленное нытье и понял, что и с кровати-то вставать он не горит желанием. Так что проблема была не в походе в магазин, а в жизни в целом. «Доброе, мать его, утро», - подумал он, с усилием поднимаясь на ноги. Мир вокруг качался, словно он находился на каком-нибудь пароме, шум в ушах подкреплял использованное сравнение. Однако, жить можно. Если бы у Кевина спросили, что он больше всего любит на свете, от чего по его спине бегут мурашки наслаждения, что заставит его улыбаться, словно дебила, в любое время суток, даже если разбудить посреди ночи, даже если не давать ему спать вообще, то он бы ответил, что это точно не звуки песни, хоть и любимой, которая была поставлена на будильник. Увы. Он не хотел чувствовать гром* и не хотел что-то там… Да он вообще ничего не хотел, если честно. Просто продолжить лежать с закрытыми глазами, даже не спать, а лежать, наслаждаясь моментом. Момент резко прервался, когда на него с разбегу и без предупреждения, но с боевым кличем прыгнула младшая сестра. - С-доб-рым-ут-ром! Вста-вай! Вста-вай! – не переставая прыгать громко повторяла она. Утро добрым не казалось Кевину совсем, а после такого он всерьез задумался о целостности своего позвоночника, который ломать не хотелось. Но в случае, если бы он сейчас переломился, не пришлось бы идти в школу. М-да, у всего есть свои плюсы. Ну и минусы тоже, конечно, есть. Однако, сейчас они кажутся второстепенными. - Мааа-ам, - проорал парень во всю мощь своих молодых, но не развитых в достаточной мере для таких вот воплей, легких. – Почему эта мелкая коза у меня в комнате? Маааа-а-ам! Спихнуть с себя детское тельце своей девятилетней сестры ничего не стоило. Только вот силы он не рассчитал, поэтому та знатно приложилась копчиком о пол. Хорошо, что не головой, хотя, по мнению Кевина, разница если бы и была, то только в положительную сторону. - Ты труп, - угрожающе проговорил он, на самом деле опасаясь, что сестренка устроит драму из-за своего падения. -Нет! – Вскрикнула она, улыбаясь, будто не чувствовала последствий своего падения на пол. - О, да, - четко проговорил Кевин, скрючив пальцы, будто собрался то ли задушить ее, то ли просто поцарапать. Реветь от обиды за позорное падение на зад или от обидных слов Дженни и не собиралась. Отомстить, да, но точно не распускать сопли-слюни. К тому же правда была не на ее стороне, ведь это она пробралась в чужую комнату, это она почти переломила своим прыжком брата пополам. Хоть он и был сводным, но терять его все-таки не хотелось. Хотелось слегка напакостить, но это так, не со зла, а из вредности. Еще Дженни вспомнила, как мама с папой постоянно строго ей напоминают, чтобы она не заходила к старшему в комнату по утрам. Ну что за бред. Когда захочет, тогда и зайдет, думала она. С грустью взглянув на время, Кевин с силой провел рукой по отросшим с начала лета волосам, слегка потянув пряди, чтобы более-менее прийти в себя. Хорошим было то, что умереть от утреннего пробуждения не хотелось, плохим было то, что чистить зубы и одеваться он тоже желанием не горел. Экран телефона ободряюще загорелся, оповещая о новом сообщении. От Кристин. Девушка все выходные пыталась загладить вину перед другом, которая ей в прямом смысле не давала спать. Вину она чувствовала острую, точнее тяжелую, неподъемную прямо. Словно кто-то привязал к ее шее огромный валун и увесистым пинком столкнул ее с высокой скалы в самый эпицентр морской бури. Падение, т.е. момент, когда она осознала, что вот-вот поцелуется с Николасом Найтом, самым популярным парнем школы, всеми признанным красавчиком и редкостным мудаком, который от души чморил ее лучшего друга последние пару лет их совместной школьной жизни, оказался весьма и весьма коротким, по сравнению с метафорическим столкновение с бушующей водой океана. Да, именно так. В момент падения было море, но когда она все-таки свалилась с воображаемой скалы, то поняла, что ушла с головой в океан. Океан обиды, горькой обиды, судя по выражению лица Кевина. Зато эта часть, с захлебыванием и попытками выбраться из глубин бушующих волн обиды и чего-то еще мало приятного, что отражались у Кевина в глазах, длилась вечность, и длится до сих пор. Сообщение, сто четырнадцатое по счету, осталось непрочитанным. Не то, чтобы Кевин был обидчивым или злопамятным. Нет, вовсе нет. Обиды он не испытывал, но трепетно хранил и оберегал глубоко внутри, словно сундук с сокровищами. Злым он себя тоже не считал, ведь зло порождает зло, а злиться в ущерб себе было слишком глупо, к тому же тратить еще на это жалкое занятие свои силы. Нет уж, увольте. Зато память у него была хорошая. Поэтому забыть чувство, будто пропустил ступеньку, будто при всех упал в лужу, будто кто-то внезапно отвесил нехилую такую оплеуху, которое возникло в момент, когда ненавистная дверь в чью-то комнату наконец-то поддалась и он вывалился-таки из коридора, наполненного удушающими ароматами всякого дерьма, типа вонючих духов или пота, когда он присмотрелся и узнал свою теперь уже даже не подругу под тушей, ого!, кто бы мог подумать, самого Николаса Найта, того самого куска дерьма, который пытался научить Кевина манерам поведения в пятом классе, который пытался преподать уроки стиля в шестом, который уже в открытую и без видимых причин гнобил его в седьмом, который чуть не сломал ему руку, но сломал-таки нос в восьмом, который просто, забавы ради, опускал его перед всеми все последующие годы. Это было внезапно. Это казалось неправильным. Это казалось ошибкой. Ошибкой, которую сделал не он, не Кевин, а людей, которые делают такие вот ошибки он не мог терпеть. Это было почти как с мамой, когда та ошиблась, выбрав не Кевина, а его нынешнего отчима. Не то, чтобы их союз его очень расстраивал сейчас, спустя почти десять лет. Ведь теперь у него появилась маленькая сестра, хоть она и то еще исчадие ада. Но вот тогда, много лет назад, когда сам он был не таким уж и взрослым, неправильно подобранные слова матери его расстроили, ему казалось, что она сама не понимает, что говорит, что совершает ошибку. Ну, иногда наблюдая за убогими попытками отчима вернуть свой авторитет в доме, он все-таки склонялся к тому, что брак их был самой большой ошибкой в жизни его матери. Сестренку можно было заделать и не обрекая себя на пожизненное сожительство с мало соображающим куском идиота, который скорее тянул его мать ко дну, нежели вытягивал на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Под воздухом Кевин подразумевал что-то вроде «снова почувствовать себя женщиной», хотя для начала было бы неплохо напомнить ей, каково это – быть человеком. Без постоянной работы 24/7. Если она не работала на работе, то она работала дома, если не работала дома, то пыталась воспитать детей, если делала перерыв в последнем, то работала над собой. Его мать была сильной женщиной, которая заслуживала уважение. Однако, если подумать, чем Кевин любил заниматься по утрам, с мазохистским наслаждением чувствуя, с каким скрипом шевелятся извилины, то женщина сама обрекла себя на пожизненное рабство повседневности. Печально все это. Также это было похоже на то, как однажды Мелисса Мэй посмеялась вместе со всеми над его прической. Правда, было это классе в шестом. Как раз, когда Найт пытался высмеять каждую деталь в его одежде. Мелисса Мэй была классной, по крайней мере, казалась такой. Сейчас она была очень красивой, все в школе либо использовали ее светлый лик, предаваясь всем прелестям рукоблудства, либо использовали ее лик в качестве примера для подражания. В прошлом году она пыталась с ним заговорить, на уроке химии. Кажется, хотела рассказать что-то забавное, повернувшись к нему в пол-оборота и изящно откинув за плечо свою гриву густых светлых волос. За внезапными криками и резко поднявшимся пламенем за соседней партой было легко притвориться, будто ничего и не слышал. Кевин не хотел слушать то, что она ему скажет. Он вообще не хотел помнить о ее существовании. И опять, это не обида. Он просто не мог общаться с человеком, который совершил когда-то ошибку. А смех над его внешним видом он все-таки считал ошибкой. Наверное, его эго бы раздулось до еще более невообразимых размеров, узнай Кевин, что Мелисса тоже думала, что ошиблась тогда, посмеявшись над очередной репликой парня, за которым гонялась вся школа. В старшей школе Найт уже не казался таким уж идеалом, но тогда он был кем-то вроде короля их класса. Не класса даже, а всей параллели. Мелисса себя уродиной не считала, глупой тоже не была, да и всегда знала себе цену, поэтому ей казалось, что они с Николасом могли бы стать очень даже идеальной парой. Кто бы мог предположить, что девушки его интересуют гораздо меньше, чем футбол, меньше даже чем бессмысленные встречи с друзьями по вечерам, меньше, чем киномарафоны по пятницам с отцом, меньше чем занятия с репетитором по математике, меньше, чем все остальное. Были даже моменты, когда Мелиса считала, что это с ней что-то не так, что у нее проблемы, но, наблюдая за тем, как развиваются отношения у ее подруг, одноклассниц, до нее дошло, что проблемы как раз не в ней, что с ней все в порядке. Также до нее дошло, что без Найта она останется совсем одна, ведь близких подруг завести так и не получилось из-за зависти, с которой девочки обычно как бы невзначай спрашивали о том, как у них обстоят дела с местной звездой футбола, да и парня завести не получится, потому что на ней будто бы была табличка не «свободна» или даже «в поиске», а что-то вроде «бывшая Найта». Обидно было до слез, а потом она обратила свое внимание на Кевина. И поняла, что жить можно и так, не в тени спортсмена, что можно не оглядываться на то, что подумают окружающие, как они воспримут тот или иной поступок с ее стороны, можно было просто сделать. Вот она и сделала. Послать парня, которого она уже не воспринимала в качестве потенциального партнера, было легко, еще легче оказалось произнести обидные для Найта слова, сравнив его и того парня, над которым он постоянно издевался, т.е. Кевина, сделав очевидный выбор не в пользу Николаса. Только вот его реакция оказалась совсем не той, на которую она рассчитывала. Она надеялась причинить ему хоть и незначительную, но все-таки боль. Она хотела, чтобы он тоже почувствовал, каково это – получить отказ от человека, который тебе по меньшей мере симпатичен. Ей хотелось потоптаться по его чрезмерно раздутому эго. Только не получилось даже пнуть. Найт стоял напротив, совсем близко, настолько близко, что можно было почувствовать аромат его одеколона – лес, хвоя, мята. Мелисса внимательно следила за выражением его лица, объясняя причины, по которым они больше не могут быть вместе. Вместо боли и надежды в глазах парня мелькнуло раздражение, а на губах растянулась пакостная усмешка, которая, впрочем, исчезла сразу же, как только Мэй упомянула Кевина. Она сказала, что если бы он уже не встречался с Кристин Краун, то она непременно бы замутила с ним, нежели с местной футбольной звездой, которая звездой-то стала по дикой случайности. Николас не стал слушать дальше, поджал губы и, неласково оттолкнув ее с дороги, ушел. Мелисса была возмущена. Также она была уверена на сто процентов, что между Кристин и Кевином далеко не дружеские отношения. В прошлом году она пыталась обратить его внимание на себя, тогда вроде бы Найт в очередной раз забил на совместную вылазку в торговый центр, и она хотела отомстить. Только вот Кевин не то что не ответил, он даже не взглянул на нее, продолжая тихо переговариваться с этой Кристин. Если бы они не встречались, если бы Кевин был свободен, то он тогда ответил бы ей, но наверняка просто побоялся ревности Краун, которая была той еще стервой, судя по сплетням, которые ходили по школе. Мелиссе тогда тоже было обидно. Ее проигнорировал человек, которого она посчитала интересным. А вообще, ей всегда казалось, что он избегает ее внимания и делает он это супер-настойчиво. Только вот она точно видела его сегодня, с Кристин, разумеется, но… Велика вероятность, что в такой толкучке они потеряют друг друга и Кевин останется без пристального внимания противной одноклассницы. Мелиссе очень хотелось в это верить, ибо срочно надо было сделать хоть что-то, чтобы не повредилось себялюбие от реакции ее теперь уже бывшего парня на разрыв. Знакомую фигуру она увидела, подходя к лестнице, ведущий на второй этаж. Сложно было следовать за ним, но ей удалось протиснуться между парочкой, которая вот-вот и загородила бы проход. На секунду Кевин пропал из виду. И тогда Мелисса поняла, что он просто-напросто зашел в одну из комнат на втором этаже. Ей же и на руку, быстро пробежав вперед и свернув в дверной проем, из которого лился нежно-розовый свет, она натолкнулась на спину парня, которого пыталась выловить все это время. Мелисса не сразу даже поняла, что они в комнате не одни, она даже не поняла, что стала свидетелем разрыва дружеских отношений длиною минимум в три года. Самой Мелиссе при виде бывшего парня и одноклассницы стало плохо, откровенно прескверно. Захотелось проорать какую-нибудь брань в потолок, а еще лучше в тупую физиономию Николаса Найта, которого, кажется, ничего не смущало. В момент, когда Кевин встретился с Кристин глазами, казалось, можно было услышать звук бьющегося вдребезги стекла. Звук, ознаменовавший конец их дружбе, Кристин однозначно не понравился. Несколько секунд и Кевин уже спускается вниз, буквально валится с лестницы, стремясь поскорее выбраться из ненавистного места. Для Кристин момент длился вечность, мучительную вечность. Перед глазами, словно перед смертью, пронеслись самые яркие моменты их дружбы. Самые трогательные. Спихнуть с себя паскудно ухмыляющегося парня труда не составило, а вот пойти вслед за другом не позволила совесть. Он, наверняка, хочет побыть один. По-любому, видеть ее не захочет в ближайшие пару часов. Или в ближайшую вечность, с ухмылкой подумала Краун. Хотелось плакать от собственной тупости.