дело принципа

Тео никогда не был правильным. Тошнотворно правильным, раз уж на то пошло. Тео Рэйкен никогда не был таким, как Лиам. Таким, чтобы от приторной добросовестности с привкусом аконита сводило скулы. Эта правильность ложится пудовыми слоями серебра на плечи, проедает радужку глаз полупрозрачным лимонным цветом, вопит о его «хорошести». Данбар и правда его забавляет. Так пытающийся быть взрослым, «макколовским», делящий мир на черное/белое, максималист до каждого позвонка – Тео не может не ухмыляться, когда видит его впервые. И хочется немного его крови на клыках – сбить эту спесь, заебывающее ребячество, эти заедающие старой пластинкой принципы. Данбар смотрит волком… нет, волчонком. Презрительный, гордый своей силой, безрассудный. «Какой ты еще ребенок, Данбар». Рэйкен ловит его «праведно гневный» взгляд, когда цепкие руки сестры тянут его под плывущую в горячем хаосе землю. Это взгляд хоронит медленно и торжественно.

***

Тео сплевывает землю, забившую горло, под все тем же пристальным взглядом. Рядом нет папочки МакКолла и мамочки Тейт, он один – за главного. За взрослого. Так, что рык рвется с по-детски припухлых губ, глаза угрожающе светятся леденцово-оранжевым, сиреневая вена вздувается на напряженной шее. Не то чтобы Тео смотрел – очень надо. Лиам все еще смешит его до одури своими повадками хорошего мальчика. (когда Данбар спасает ему жизнь, смеяться хочется даже сильнее).

***

Браваду с милашки Данбара сдирает ледяной ветер с запахом пороха и серебряных пуль. Охотники появляются так некстати. «Страшно тебе?» - хочется спросить Лиама, улыбаясь зловеще. Угрожающе. Дразняще. Вот только губы немеют с приклеенной к ним вполне дружелюбной улыбкой, когда Данбар пытается пошутить, чтобы снять напряжение. Где-то за общими бедами и взаимовыручкой забылись высокопарные слова о вечной вражде и обыкновенной ненависти (по расписанию – между уроками волчьей этики от Скотта и поцелуями с Хэйден). В какой-то момент ребяческий пыл Данбара перестал смешить – под кожу въелся. Что-то в нем есть, кроме этой вымораживающей правильности. Что-то, что не дает Тео спокойно смотреть на него, подливает ртути в вены при каждом его, данбаровском, слове. Что-то хорошее. Еще не использованное тысячью сальных рук, предательствами и словами, грязными, лживыми. В нем нет прожженного недоверия Стилински, от которого почти физически больно; нет тяжелого морализма Скотта – под его весом ломаются кости. В нем только железные принципы, о которые ломается вся неприязнь Тео. Хороший, чтоб его. Готов протянуть руку, помочь; готов отвечать за помощь. Рэйкен никогда к такому не тянулся. (правда ведь?)

***

– Черт, черт, черт, черт, черт… Дело плохо. Дело дрянь. Дело просто дрянь. И так знаю, гений. Дыхание рваное, под ребра словно серебра залили. Возможно, так и есть. Наконечник стрелы – чертовы моралисты-фанатики – разливает гребаный холод по всему телу, собираясь ебучим осколком льда в самом центре солнечного сплетения, пропуская вокруг капли багряной, верфольфовой крови. – Не сотрясай… зря… воздух, волчонок, – сил хватает на улыбку а-ля «я даже смерть встречаю с насмешкой, расслабься, парень». – Передай всем от меня привет. Как-нибудь. И чтобы они провалились все к херам. Последнее… не забудь. Дышать тяжело – и хрен пойми, то ли от раны (смертельной), то ли от взгляда Лиама (лучше бы убил, чем так – жалостно). – Ты здесь не умрешь, понял? – сглатывает. Самому до противного тошно. Вот он, умирает. Смотри и радуйся, все отлично, все п р а в и л ь н о. Только ноет что-то натянуто под ребрами. Не можешь смириться, волчонок. Смириться, что облажался. Я ведь твоя гребанная ответственность. Это для тебя дело принципа – как папочка МакКолл учил. – Не пытайся врать. Ты не умеешь. Боль накрывает полностью – с головой. И хоть бы ты улыбнулся (так по-хорошему) напоследок, Данбар. Это лучше, чем обезболивающее.