Слишком тихо

      Микки стоит посреди заваленной хламьём комнаты и бестолково водит глазами туда-сюда. Чемоданы. Манеж Ева. Бутылка пива. Кресло Ева. Шесть свёрнутых соток. Погремушка Ева. Дыра в стене, к которой приложил Йена. Бутылочка Ева. Чемоданы, чемоданы, чемоданы – а Ева нет.       У Микки такое ощущение, будто его уебали чем-то по черепушке, оглушив: он не слышит вообще ни одного звука. Тишина давит на барабанные перепонки, разрывает их, заставляет всё вокруг звенеть и резонировать в такт. Он не может поверить в такую подставу от Йена: если бы вчера Микки кто-нибудь сказал, что тот заберёт Ева и укатит в какие-то собачьи ебеня, он бы своими собственными руками отбил пиздобола в фарш. Так, что и мясник не разобрал бы, где почка, где желчный пузырь, а где ухо.       Микки со вчерашнего вечера под смесью кокса, вискаря и адреналина, он не спал всю ночь, у него руки воняют железом и сигаретами, а ещё он оглох. Терри убивал в таком состоянии, и Микки только сейчас понимает почему: попадись кто-нибудь ему под руку, скажи хоть одно лишнее слово – и ему бы сорвало нахер башню. Но рядом никого. Он совершенно один в слишком тихом доме, и злость сходит на нет. Он опять возвращается в то состояние тупого отчаяния, в котором сидел всё утро, продымив насквозь весь первый этаж.       На звонки Йен, естественно, не отвечает. Да Микки и не ждал, хотя внутри копошилось что-то вроде убогой надежды, что это всё ошибка. Нет никакой ошибки, и это он сам во всём виноват. Ничего нового, он всегда во всём виноват. Это он, еблан, напугал Йена дуркой, хотя стоило бы остыть и поговорить с ним осторожнее, без эмоций.       Сложно без эмоций, когда узнаёшь, что он подставлял кому-то задницу всю ночь, а может, и позволял спускать в себя. Микки трясёт и сейчас, стоит только об этом подумать.       Сам виноват – сам и расхлёбывай, мудозвон.       И он пытается, пытается расхлебать, только сидит в дырявой лодке посреди океана во время шторма и всерьёз хочет вычерпать воду ситом. Наивный Микки Милкович одновременно дозванивается до Йена и отбирает телефон у Светланы, потому что копы ему нахер не сдались, не хватало только, чтобы Йен перепугался ещё сильнее и наворотил очередной хуйни. Микки и этой хватает за глаза, количество способов решения проблемы сокращается, а мысли уносятся из головы как на двигателе с реактивной тягой.       Надо рассказать Галлагерам. Они обязаны знать что-то, о чём не знает Микки, это же они всю жизнь прожили с больной на голову матерью.       Он не особо переживает за Ева: Йен его любит и никогда не причинит вреда. Он не причинит, а биполярка? Взгляд в очередной раз падает на купюры на столе, и Микки прошибает холодный пот: у Йена нет денег. Ни цента, чтобы покормить Ева, перекусить самому, заправить машину. В машине полный бак, которого Йену хватит миль на пятьсот. Пятьсот миль – полсуток чистого пути.       Эта мысль пролетает в голове за жалкую долю секунды, и он снова принимается названивать Йену.       — Возьми трубку, мудло ёбнутое, возьми, – шипит он себе под нос, опять и опять повторяя вызов, чертовски надеясь услышать хоть что-то кроме гудков и похуистичного «абонент не отвечает». Как будто это и так не ясно, как белый день!       Аккумулятор сядет через несколько часов. Если Йен так и не ответит, придётся звонить копам.       Час, два, три, четыре, шесть, восемь. Минутная стрелка нарезает по циферблату круги, как заведённая, Микки только зубы стискивает так, что они только чудом до сих пор не раскрошились в пыль. У него телефон раскалился, а число исходящих в скобках напротив имени Йена не умещается в строчку, потому что, блядь, никто не думал, что можно звонить кому-то больше сотни раз подряд. Он даже несколько сообщений отправил: доставлены все, не прочитано ни одно.       После второй бессонной ночи ему начинает казаться, что всё это – чья-то ебучая шутка. Мысль о том, что сейчас делает Йен, вытеснила все остальные и осталась единственной: бьётся о стены черепной коробки и опять оглушает.       Он покормил Ева? Где провёл ночь? Он сам голодный? Что он собирается делать?       «Найдёт, как заработать», – едко мелькает в голове, и Микки снова хватается за телефон.       — Ладно, мудила, это примерно двухсотый раз, когда я тебе звоню, а ты игноришь. Я уже охуенно одержим мыслями об убийстве. Перезвони мне, блядь, Йен! – У него горло изнутри дерёт, а потом запал кончается, и он говорит, стараясь быть убедительным: – Я волнуюсь за тебя, – и добавляет тише: – Я люблю тебя.       Он ещё раз быстро просит Йена перезвонить, когда слышит, что за спиной шарится Светлана. Дожидается её ухода – она заебала со своими копами – и закуривает. Смотрит на телефон, прожигает его взглядом, ожидая, что тот зазвонит, но он молчит. Индикатор только мигает: сел почти в нулину.       Йена нет вторые сутки. Микки просто надеется, что бензин ещё не кончился, и ему не приходится с Евом на руках ловить попутку. Если Йен поймает машину, найти его будет ещё сложнее. А учитывая, что за сутки у них ничего... Микки прерывисто вздыхает и сжимает пальцы так, что сигарета ломается.       Его вырубает около полудня: вроде прилёг ненадолго, а проснулся к вечеру от стука в дверь. Телефон сдохнуть не успел. За дверью стоит тот младший из Галлагеров, которому, похоже, достались все семейные мозги, и Микки спрашивает у него, зачем он пришёл, а ещё не договорив, понимает: поддержать. Поддержка, правда, выходит странной, потому что он рассказывает, как мать однажды влезла на крышу и решила, что она птица. Пугает это пиздецово: хер знает, что придёт в голову Йену.       Странно, но когда рядом есть кто-то, кто не одержим мыслью вызвать копов, становится легче. Ненамного, но всё-таки.       В момент, когда звонящий коп говорит Микки, что Йен с Евом у них, с его темени сваливается бетонная плита. И похуй, что он понятия не имеет, где этот ебучий Терре-Хот и сколько туда ехать: найдут. Остальных Галлагеров только вызвонить.       Терре-Хот в пяти часах езды на юг от Чикаго. Микки сидит на заднем сиденье и сдавливает колени с такой силой, будто собрался выдрать себе коленные чашечки. Слишком дохуя всего, а в машине тишина ещё больше давит, чем дома. Потому что дома он был один, а здесь их четверо, и старший Галлагер чересчур громко думает: Микки кажется, тот за брата переживает меньше, чем бесится за то, что Микки не слушал его, когда он втирал про врача.       Извиняется Микки искренне, а Лип – точно, Лип – так высокомерно ему отвечает, что в любой другой ситуации его нос бы уже тесно познакомился с рулём, но не сейчас. В том, что не воспринял его слова всерьёз, Микки тоже виноват сам. Ещё чуть-чуть, и могло стать слишком поздно, и в этом тоже был бы виноват Микки. Он беспокоится, да? Любит? А ни на один звоночек – да что там звоночек, грёбаную оглушающую сирену – внимания не обратил.       Ев в порядке, а Йен под седативами.       У Микки вся паника, вся злость отходят на второй план, когда он его видит. Он даже забывает, что тот оставил Ева запертым в машине на парковке, а сам куда-то съебал. Микки потом обязательно спросит куда, хоть что-то и подсказывает, что ответ ему не понравится. Ревности тоже нет, но она исчезла раньше: когда Микки понял, что биполярка – это не просто набор букв, а серьёзный диагноз.       Йен выглядит таким убитым, а Микки так за него волновался, что не отрывает от него взгляда, пока его по очереди обнимают брат и сестра. И взгляд у него больной, когда Микки подходит, и ему так сильно хочется сказать, что всё будет в порядке, а он ни слова выдавить не может: глотку передавило спазмом. Поэтому просто касается лица, до сих пор не веря, что всё действительно в порядке, и прижимается виском.       Микки и вдохнуть не может – так ему больно. Но обнимает крепко, вместо слов, как всегда, говоря прикосновениями.       Я рядом.       Я с тобой.       Всё хорошо.       Ему бы самому быть уверенным, что всё будет хорошо, что Йен не останется овощем до конца дней. Ему даже точь-в-точь как раньше не надо: просто не так паршиво, как сейчас. С ожившим Йеном, который не топит в отчаянии и чувстве вины.       Лип и Деб уводят его, придерживая за плечи, а Микки забирает Ева. Коп втирает что-то, но Микки не слышит, рассеянно целует сына в макушку, витая мыслями далеко-далеко, и уходит следом.       В машине Йен сидит между ним и Карлом, а Ева забирает Деб. Играет с ним, болтает, позволяет дёргать за волосы. Ев хохочет беззаботно, заливает смехом салон, а у Микки в башке опять тишина. Йен спит, положив голову ему на плечо, обеими руками сжав ладонь Микки, пока он пытается принять правильное решение. По-настоящему правильное, не эгоистичное – такое, после которого не будет желания сделать харакири. Хотя эти вроде как раз всегда правильные. Блядь.       — Мы должны отправить его лечиться. Даже если он не захочет.       Поднимающееся над горизонтом солнце светит в лицо, как будто издевается. У Микки в душе такой чёрной ночи ещё никогда не было. Господи, ему и больно так никогда не было. Настолько, что он не чертей вспомнил в первую очередь, а бога.       Он уже почти готов прошибить лоб в молитвах.       — Мы же можем просто... сказать, что он похитил ребёнка, правильно? Они должны принять его. Что-то вроде «опасен для окружающих», так?       Микки себя ненавидит – ощущение не из новых. Он за эту ночь состарился лет на десять.       — Нет, это может быть сложно, – отвечает ему Лип, и Микки впервые за ночь – вообще за всё время, что они знакомы – не слышит в его голосе осуждения.       — Если он сбежит, – выдавливает он, – я просто позвоню ебучим копам и скажу, что он украл ребёнка. Они... они заберут его хотя бы на какое-то время. В конце концов, кто-нибудь... немного ему поможет.       Микки не хочет сдавать Йена в клинику. Микки хочет обнять его крепко, чтобы никому и в голову не пришло руки разжать, и быть с ним каждую блядскую секунду блядской биполярки. Обещать, клясться – просто ждать, когда наступит то блядское «завтра», в которое всё наладится, будь оно реально завтра, через неделю или месяц. Он не хочет, чтобы Йена пичкали колёсами, но так чётко понимает, что не может сделать вообще ничего, что готов орать и разбивать костяшки о кирпичные стены.       Он бесполезен.       Он как мебель.       — Всё правильно, Микки, – откликается Лип. – Чёрт, ты пытался. Сделал больше, чем мог бы сделать кто-то ещё.       Ему, наверное, нужно было услышать что-то вроде этого, но такое ощущение, будто Лип ковыряет свежую рану. Она раскрылась, а тот копается в ней ножом. И поблагодарить язык не поворачивается, потому что не за что благодарить. Потому что бросили брата, оставив самого разбираться с этим дерьмом, которое он сам отрицал. А Микки откуда было знать, что всё так серьёзно?       Он хочет рвать и крушить, спрятав Йена у себя за спиной – от грёбаной биполярки, от родственников-похуистов. Защищать единственное, что у него есть; единственное, что он может назвать своим. То, что вросло в душу так глубоко, что, если вырвать, Микки останется инвалидом без сердца и эмоций. С дырой в груди, которую ни зашить, ни выжечь.       От падения в пропасть Микки отделяет подпись Йена в согласии на госпитализацию. В глубокую пропасть, внизу которой его распидорасит так, что и мокрого пятна не останется. Йен держит ручку над листом, колеблется, а потом оборачивается к Микки. От него по обе стороны стоят старшие сестра и брат, а он у Микки поддержки ищет. А он ничего, кивает, улыбнуться даже пытается – это у Йена согласие на госпитализацию, а у Микки смертный приговор. Один росчерк – смертельная инъекция.       — Мистер Галлагер? – зовут из-за решётки, и Микки вздрагивает так, как не вздрогнул бы, если бы медсестра – или кто она – половину коридора расстреляла из гранатомёта. Чтобы мозги по стенам, чтобы кишки в разные стороны.       Йен не выглядит обречённым. Смирившимся, принявшим – каким угодно, но не обречённым. Подходит к Еву на руках у Деб, садится около него на корточки, гладит по щеке и улыбается. У него улыбка куда более натуральной, чем у Микки минуту назад, получается.       Микки понятия не имеет, как себя вести, когда Йен замирает напротив, спрятав руки в карманы. Думает сначала, что ему послышалось едва выдохнутое «прости», переваривает, а потом кидается за Йеном и обнимает так крепко, будто тонет, а он – его спасательный круг.       Но ведь так и есть. Он тонет, захлёбывается, он запутался так, что считает себя здесь единственным поехавшим. И в Йене растворяется, потому что тот в ответ обнимает и на плечо и шею слезами капает. Микки кажется, он умрёт от боли, прямо здесь, прямо сейчас. И отпускать Йена он не хочет, потому что чёрт его знает, когда они в следующий раз увидятся и что тогда будет.       Микки – предатель.       Он про себя умоляет дать ему ещё один микроскопический шанс. Шанс не пустить всё по пизде, шанс спасти и Йена, и самого себя. Шанс выжить для них обоих, потому что и для Йена Микки – этот самый шанс.       — Можно я пойду с ним? – спрашивает он у медсестры, и у него голос так дрожит, как будто он год не разговаривал.       — Нет, простите, – предсказуемо отвечает она, и Микки утыкается лицом Йену в капюшон.       Вдыхает запах так, чтобы до дна лёгких, не стыдясь слабости. Он слабак, да. Никогда и не был сильным, притворялся только. Чего ради? Кому это было нужно?       Йен ему улыбается из-за решётки, ободряет, а у Микки рёбра лёгкие сдавливают до размеров монеты.       Он отказывается от предложения Липа подбросить его до дома, забирает Ева и идёт пешком. Ев сначала гулит, потом начинает хныкать, потому что Микки не обращает на него внимания, уйдя в собственные мысли, и ему приходится задвинуть их подальше. Ненадолго – до дома. А дома он кормит сына и укладывает его спать, а сам садится на кровать и, закрыв уши ладонями, смотрит в стену.       Без Йена дома слишком тихо.       Без Йена Микки... да нет без Йена Микки: он себя там, в дурке оставил. И жизнь у него теперь сплошное ожидание.       Вот такой пиздец. Как и всегда – ничего нового.