Rot Wie Die Liebe

      Иногда все меняется так стремительно и бесповоротно, что совершенно невозможно это осознать. Так было, когда умер отец. Так было, когда он, все же не сдержавшись, коснулся золотых волос Лораны — и прочитал в ее взгляде помимо удивления такой испуг, что и смотреть после на нее старался пореже. Так было, когда Пар-Салиан пообещал, что глаза Раэланы покинут его только после смерти. Нет ничего хуже того самого мгновения, когда понимаешь — вот и все. И пусть ещё минуту назад все было по-другому, к этому не вернуться, потому что по Реке Времени хоть и можно пройти, но это ничего не изменит. А он-то надеялся обрести власть и над временем, над чёртовым песком, который просыпается и сквозь самое маленькое отверстие...       Оттянуть момент. Хоть немного почти оказавшейся в руках власти, от которой сам отказался. Хоть небольшая отсрочка. Он ведь мог бы пойти дальше! Предупрежденный, поставить на то, что однажды — когда у тебя в запасе вечность, «однажды» может быть сколько угодно, — сможет исправить все, что совершил. Но он не настолько глуп... Или напротив. Потому что теперь-то он точно получил вечность, и для него она будет ничуть не лучше, чем если бы он пошел до конца. ***       Первая встреча была, казалось, простой случайностью. Воодушевленный успехом, своим первым сработавшим заклинанием, умиротворённый зрелищем спокойно спящего брата, Рейстлин и сам бы задремал в любимом кресле, обессиленный, но радостное возбуждение не давало.       Он узнал голос Лунитари прежде чем осознал вторжение в дом, раньше, чем увидел ее, быстрее, чем услышал шорох ее платья, когда она стремительным шагом прошла от спальни к его креслу.       — Здравствуй, юный маг, — богиня улыбалась, но Рейстлин все равно покрылся холодным потом. — Ты ведь знаешь, что тебе пока нельзя использовать заклинания вне школы?       Младший Маджере смущенно вскочил из кресла.       — Мой... брат... — запинаясь, попытался он объяснить.       — О, я знаю, мой мальчик. Признаться, я наблюдала за тобой и могу лишь поздравить с успехом. Я верила, что у тебя получится.       Рейстлин с изумлением посмотрел на богиню. До этого они встречались лишь однажды, когда он в отчаянии воззвал когда всем трём богам магии, поклявшись отдать магии самого себя — и они явились. Ему казалось, что эта встреча также должна быть судьбоносной. Юный волшебник боялся жестокого наказания за проступок.       — Ты решил, что я пришла из-за нарушения правил? — Лунитари засмеялась. — Не бойся, Рейстлин Маджере, я никому не скажу. Мне просто было любопытно вновь увидеться с тобой. Мои кузены называют это блажью, но порой я навещаю чародеев. Прости, что напугала тебя. ***       Новая встреча была длиннее. В Гавани, когда все закончилось. Она сказала, что пришла лично выразить свое неудовольствие тем, как рисковал он своей жизнью и своим даром, но он быстро понял, что это не ложь даже — повод для встречи. От усталости, от потрясений после пережитого он не слишком помнил о вежливости, и неожиданно для себя увел разговор в сторону.       — Если бы равновесие было третьей стороной... — Лунитари поглаживая мягкие каштановые волосы юного мага, голова которого покоилась на ее коленях в закрытой повозке. Рейстлин был обессилен, но упрямо держал глаза открытыми. Впервые их разговор длился так долго. Она могла бы отмахнуться от его вопросов, но едва не сгоревший на костре мальчишка ещё до этих событий был ее любимцем, а его жажда знаний, желание разобраться, как работает окружающий его мир — внушали уважение. — Но это не так. Бесконечная попытка балансировать. Бесконечный серый, а вовсе не алый... Дела тьмы, дела света, для равновесия важно и то, и другое... — она вздохнула. Рейстлин хотел сказать что-то, но она вдруг сурово отрезала:       — Спать, юный волшебник. Твои друзья скоро вернутся, а я хотела увидеть тебя, а не их. ***       Когда она явилась снова, Рейстлин, как заворожённый, смотрел на пейзаж за окном. Это продолжалось так долго, что он уже начал думать, что не сможет сам оторваться от этого зрелища. Только режущая боль в груди, предвещающая очередной приступ кашля, могла бы заставить его перестать смотреть на увядающий сад, который все остальные видели цветущим. Или богиня, ставшая за правым плечом.       — Я, маг, — горько и гордо сказал он, не поворачивая головы. Ее присутствие ощущалось.       — Мне...       — Не говори «жаль»! Не говори ничего.       От зрелища вечной зимы за окном Лунитари отвлекала его едва ли не силой, то гладя по волосам, то держа за руки — вот он повернулся вполоборота, вот стоит спиной к окну...       И он будто почувствовал ее тяжёлый гнев, ещё не улегшийся после встречи с Пар-Салианом.       — Не надо. Ничто в моей жизни не имеет значения, кроме этого. Я рождён для этой минуты, помнишь?       Она знала о том, как прошло Испытание, лучше самого Рейстлина, поскольку и сама нарушила правила, наблюдая за прохождением. Именно она за руку подвела его к алой двери, хоть он этого и не помнит. А Пар-Салиан не стал даже поминать это вопиющее нарушение, поскольку и сам не без греха. Проклятье Раэланы! Богиня нахмурились, словно ей было больно. Помолчав немного задумчиво, она осторожно коснулась губ Рейстлина поцелуем — тот не ответил, и она отпрянула оскорбленно.       — Из жалости?... — полуспросил, полуконстатировал маг без эмоций.       — Глупый мальчишка.       ...Рейстлин смотрел жадно, так жадно с этой встречи. ***       — Нет, — твердо вынес вердикт Солинари.       — Сентиментальная дура, — припечатал Нуитари и изобразил неприличный жест, означавший ещё один эпитет.       Наверное, кузены были правы. Богиня алой магии проводила с людьми слишком много времени. А как иначе?! И это было во имя равновесия...       — Пожалуйста, — взмолилась она. — Вечность за то, чего даже не совершил... Разве Паладайн одобрил бы то, что прямо сейчас делает с ним его сестра и бывшая супруга?       — Если бы он был против, он бы вмешался, — Солинари терпеть не мог просить о чем-то отца, а вытащить в последний момент передумавшего уничтожать мир Рейстлина из Бездны богам магии было не под силу.       Лунитари от всей души ненавидела кузенов сейчас.       — Он ведь спасал нас всех!       — Всех потом решил и уничтожить.       Солинари было не убедить. Нуитари было все равно, и он дразнил то кузена, то кузину.       — Ты ведь знаешь, на что способна твоя мать! — она воззвала уже к Нуитари и допустила промашку с упоминанием их родства. Нужно было назвать богиню тьмы по имени.       — Луни, если бы ты не спала с ним, тебе было бы до этого дело? ***       Он уже отпустил ей свою детскую обиду за Хоркина, она смирилась с черным цветом его одежд. С ней это случалось не впервые, но ни один из смертных не хотел ее так, как тогда — Рейстлин. Вряд ли ему была интересна физическая ее оболочка, но маг жаждал быть ближе к магии, текущей в ее жилах, и она позволила. ***       — Равновесие...       — Рейстлин Маджере никогда не делал ничего ради равновесия! Только ради себя самого!       Неожиданно Нуитари встал на ее сторону. Она почти не слышала скабрезностей, которые тот нашёптывал светлому кузену, но очевидно, он говорил и что-то дельное, потому что Солинари морщился, но слушал, а после посмотрел на Лунитари долгим взглядом и нехотя, очень нехотя, но все же произнес долгожданное:       — Хорошо. Я попробую. ***       Рейстлин...       Ещё мгновение. Ещё мгновение, ещё глоток бывшей так близко и добровольно отданной власти, пусть и заключается он в том, чтобы немного оттянуть пытку.       Рейстлин?       Почему-то ему вспоминается Лунитари. Материнская почти ласка, тонкие пальцы на волосах, убаюкивающий голос.       Поцелуй — он решил, что из жалости, и оттолкнул. Она долго после не показывалась, наверное, до тех пор, пока он не понял.       Прядь ее чёрно-белых волос на его груди, одежды на полу, рядом: ее — алые, его — черные.       Рейстлин!       Почему он вспоминает ее сейчас, перед новой пыткой богини тьмы? После того, как едва не выпустил в мир высшее зло, которое вот-вот, уже в который раз, вонзит в него зубы?       Открой же глаза, глупый мальчишка!       Вокруг все та же Бездна. И Такхизис вот-вот вернётся. Но рядом та, что почти всю его жизнь была олицетворением единственного, что он считал важным. Впервые за долгое, такое долгое время он искренне улыбается, хотя с губ его слетает ненужная колкость:       — Ты пришла из любопытства?       — Я пришла сказать, что Паладайн оценил твою жертву.       Богиня тьмы опоздала совсем немного, и вопль пяти возмущенных глоток проводил Лунитари.       — Прощай, мой мальчик. Это все равно будет вечность. Но другая.       Засыпая, он последний раз почувствовал ее пальцы на своих волосах. ***       — Что ты сказал Солинари?       — Напомнил, сколько его вины в едва не случившемся. И всё же, Луни, зачем?       — Ради равновесия.       — Лжёшь.       — Возможно.       Если бы равновесие было просто третьей стороной, все было бы гораздо проще.