Тили-тили-тесто

— Мы же с тобой друзья, Рожков. Ты можешь, ну если хочешь, поделиться со мной, что с тобой происходит? — Брекоткин сосредоточенно потирает лоб и выглядит обеспокоенным. Он никогда не был мастером задушевных разговоров и тонкого психологического анализа, но сейчас надо было что-то срочно предпринимать. На самом деле причины для беспокойства весьма серьезные — судя по поведению Рожков окончательно слетает с катушек. — Ты сейчас о чем вообще? — Андрей выныривает из ворота своего свитера, приглаживает растрепавшиеся одуванчиком рыжие волосы и непонимающе смотрит на друга. Дима лишь закатывает глаза, вскидывает руки вверх в неопределенном жесте, что на невербальном наречии Брекоткина означает что-то вроде «да я просто офигиваю с тебя, слов нет», разворачивается и уходит. Дверь тяжело и обиженно вздыхает и гулко захлопывается оставив Рожкова одного в раздевалке. Теперь, наедине с собой, можно не строить идиота. Андрей тяжело опускается на лавку и роняет лицо в ладони. Вообще-то он все прекрасно знает — почему сегодня он чуть не сорвал номер поцеловав Мясникова в носик, почему говорит и делает дичайшие глупости в его присутствии, охотно лапает Славу по сценарию, а чаще без — влюбился он, голову потерял, «вкрашился» или как там говорят сейчас. Вопросов к себе по-прежнему много — почему Славка, а не, скажем, Юля мисс 90-60-90 Михалкова? Почему именно сейчас, когда стал замечать у себя стремительно проступающую седину в висках, а не во времена безбашенной молодости? Чего вообще он хочет от него — чего-то серьезного, или так разок — другой на пробу? Но пока весь этот ворох вопросов перекрывает главный, а со Славкой то что творится?! Ведет себя как-то странно — если бы кто другой к Мясникову с такими «приколами» полез, он бы давно осадил шутника мол «Воу! Воу! Полегче! Ты, друг, перегибаешь уж». Но нет, ведь смеется громче всех, кокетничает что ли он, смущается. Да, ладно! Вот уж блин нет, или…?! Да неужели?! — осознание обрушивается на него жаркой волной счастья. «Тили-тили тесто Славка и Андрюха жених и невеста» — Рожков будто бы слышит, как с их старого плаката, висящего напротив него сейчас вся команда дразнится. А Брекоткин еще и выразительно играет бровями, что на его упомянутом уже наречии означает: «ага, меня не проведешь — я все знал». Андрей отмахивается от наваждения, пытаясь поразмышлять — неужели действительно то, что он чувствует взаимно? И как давно?! Но тут, как оно и должно быть во второсортных трагедиях, каковым является это произведение, дверь драматично вздыхает и в гримерку входит Мясников. — Рожков?! Ты чего домой не идешь? — тараторит он — а я прикинь что, в концертном домой чуть не ушел, пришлось вот вернутся, переодеваться. А Мясников всегда начинает тараторить, когда излишне волнуется. — А что это ты, Слава, в последнее время рассеянный такой, влюбился поди, а? — говорит Рожков, прищуриваясь. Этот шпионский прищур позаимствован, кстати, из невербального наречия Брекоткина. — Да просто, не высыпаюсь я — он пытается предать фразе максимальную небрежность и сосредоточится на расстёгивании пуговиц на оранжевой рубахе. Пока Слава пристраивает концертную одежду на вешалку и сверкает плечами с молочнобелой кожей, краем глаза замечает, как Рожков смотрит на него с застывшей улыбкой до ушей. — Ну и чему ты так лыбишься?! — беззлобно интересуется он у друга, невольно и сам заражаясь этой идиотской улыбкой во весь рот. - Ну, тебя увидел- захотелось — пожимает плечами Андрей. — «Меня увидел- захотелось»? -повторяет Слава, и прыскает смехом, как двусмысленно звучат эти слова сейчас. Рожков тоже смеется, но становится серьезным, оглядывая густо усыпанные родинками плечи. — Ты лучше давай одевайся уже, а то и правда захочется, так что не расхотеть потом. Слава хмурится, пытаясь понять, какая доля шутки была в этой шутке. С Рожковым у него всегда так. Он не понимает, шутит ли тот, придуряется или всерьез говорит. Тем более свойственная Славе мнительность, многократно усиленная тайной влюблённостью до степени паранойи, никак не способствует адекватному восприятию. Так, все же просто пошлая, неудачная шутка? Или Рожков его клеит? Слава, тяжело вздыхает, понимая, что если он не поговорит сейчас с Андреем о своих чувствах, он с ума сойдет. — Андрюх, мне тебе кое-что сказать нужно. Если ты потом не захочешь больше со мной общаться, я пойму — нервно теребит он в руках бахрому своего модного шарфа. Рожков внутренне ликует, он уже знает, что Слава ему скажет, но перебивать или как-то помогать ему не собирается. Пусть помучается — сколько еще эта нерешительная тыковка собиралась молчать, страдая и вынуждая его самого терзаться? -В общем, такое дело… Я тебя… — Слава блуждает взглядом по стенам, старательно уходя от лукавых глаз Рожкова. Пока не натыкается на ту самую их старую афишу. Не исключено, что Слава просто двинулся от накативших любовных терзаний, но он почти уверен, что сейчас слышит, как с плаката Исаев суфлирует сложив ладошки рупором: «ну говори уже: Я. Тебя. Люблю». Ярица, держа руки в молитвенном жесте, пропевает «Аллилуя». Михалкова умиленно вытирает слезы. Соколов изумленно таращится, а Брекоткин исполняет знаменитый танец «ликование Брекоткина». — Блин, не могу я говорить при этих рожах — тихо, устало смеется Слава, указывая на афишу. Андрей понимающе ухмыляется и все еще ожидая продолжение признания. — В общем, люблю я тебя, Рожков — выдает он наконец и крепко зажмуривается, словно ожидая сокрушительного удара судьбы. Но вместо этого получает крепкие объятья и поцелуй. — Ну и как давно с тобой это приключилось? — Ох, давно — краснеет, смущается и утыкается ему в шею Слава. Они еще долго бы так стояли в обнимку, но к их ногам с громким и восторженным грохотом падает старый плакат.