***
Папирус сегодня рано проснулся. Как всегда. На часах 7:16, очередное теплое утро с запахом леса, шуршащего за окном и, видимо, только что разогретыми спагетти. Свет лампы режет глаза, заставляя лишь недовольно зевнуть. Но надо вставать, верно? У Папируса много обязанностей: сделать ежедневный обход, сходить к Андайн и доложить о том, что все в порядке, проследить за нахождением Санса на его посту и подобное. Он ведь хочет стать частью Королевской Гвардии и… Нет. Не хочет. Давно не хочет, еще где-то сорок перезапусков назад он потерял желание стать Гвардейцем.
Но надежду на лучшее он еще не теряет. Он уже потерял всякую надежду.
Парень приподнимается над кроватью. Через четыри минуты зайдет Санс и спросит, все ли нормально. Почему? Папирус уже не помнит. Важно ли это? Ни чуть. Потянувшись, парень снова зевнул. Мда, и когда он так расклеялся? Когда прекратил с нетерпением ждать тренировки Андайн? Когда начал хладнокровно побеждать ее в каждом бою? Когда научился действительно вкусно готовить? Когда перестал быть там самым добрым дурачком, что верит в человека?
Человек… коротко остриженные волосы, миленький свитер, шортики и огромные, просто бездонные красные глаза горящие яростной
РЕШИМОСТЬЮ.
Была ли эта девочка человеком? Папирус не знал. Он постоянно ловит себя на мысли о том, что в действительности ничего не знает.
А еще он не знает, сможет ли он ее пощадить.
— хэй, папс, доброе утро. все норм, бро? — Паренек даже не заметил, как вошел его старший брат. Усталая улыбка, такая лживая и неживая. Папирусу мерзко смотреть на Санса. Тот считает его глупым ребенком, не способными различать искренность и фальшь. Неожиданная злоба берет верх над парнем и он озвучивает ранее не называемый вопрос.
— Почему ты так наигранно улыбаешься? — голос младшего прозвучал слишком твердо, не свойственно ему осознанно. Папирус давно хотел спросить брата об этом. Санс вопросительно поднял брови.
— наигранно? с чего ты это взял? — Папс лишь тихо вздохнул, — не уж то хочешь знать все
скелеты в моем шкафу? — Санс засмеялся, но его брат даже не нахмурился. В конце концов, Папирус после сорок шестого перезапуска начал хорошо относиться к каламбурам брата. Хотя бы терпимо. А спустя еще пару десятков, еле сдерживался, чтобы не засмеяться. К счастью, Санс даже не обратил внимания на улыбку и сдержаный смешок брата.
-СААААНС! В МОЕЙ КОМНАТЕ НЕ КАЛАМБУРЯТ! — Папирус еле сдерживается, чтобы не
хихикать истерично смеяться над своим голосом. Он нарочито пищит слишком нестерпимо громко, зная, что так он точно не откроет для брата свою тревогу, — И ВООБЩЕ, ТЫ ОТКАЛИБРОВАЛ ЛОВУШКИ?! — парень нахмурился. Сколько времени прошло, а Папирус все еще хорошо играет свою роль, пусть и знает, что однажды не сможет сыграть ее снова. Хотя это, по сути, имеет ли этот хоть какое-то значение? — ТЫ НАСТОЯЩИЙ ЛЕНТЯЙ, САНС!
— ну что ты, папирус. я сделал тонну работы…
—
скелетонну…- прошептал высокий продолжение шутки. Санс, видимо, ничего не услышал, — Я ПОЙДУ НА СВОЙ ПОСТ, И СОВЕТУЮ ТЕБЕ СДЕЛАТЬ ТОЖЕ САМОЕ! — Папс перебил старшего, который даже не успел ничего возразить. Папирус оставил недоумевающего Санса в своей комнате, снова оставшись наедине со своими мыслями.
Почему он тогда уснул в одежде? До начала этого ада? Папирус и не помнит почти ничего из своей жизни до гребанных нестабильных таймлайнов. Он помнит лишь свое имя, глупую надежду на становление Гвардейцем и ненависть к не таким уж и плохим каламбурам брата. Кажется, за все это время Папс очень сильно
повзрослел поплохел. Он не хочет слышать сказку на ночь, и не только потому, что знает, чем она закончится. А еще он знает, что Сантой все это время был Санс. Да, он был просто замечательным
Санстой в последнее рождество. Интересно, наступит ли хоть когда-нибудь следующее?..
Парень глотнул холодный воздух Сноуидна и все-таки успокоился.
В этот раз все будет иначе.
Несколько пазлов и ловушек спустя
Дитя снова возле Папируса. Человек думает, что его пощадят, дадут убить и за это ему ничего не будет. Хах. Какое лицемерие. Самозабвенная ухмылка не сходит с лица Фриск. Да, Папирус знает имя ребенка, но намеренно его старается не произносить даже в мыслях. Слишком велико отвращение к этой персоне.
Вот дитя подходит к Папирусу. Девочка с невинно-добрым лицом и окровавленными руками улыбается, нет, почти скалится. Она жаждет убить его. Ах, как иронично — он горит тем же желанием.
-ЧЕЛОВЕК! ТЫ НЕ…- чёрт. Дыхание Папируса прервалось. Он забыл. Он впервые за все это время забыл свою реплику. Паника сковала сознание. Ребенок вопросительно изогнул бровь, — Ох чёрт… ладно, мне уже глубоко плевать, — Папирус набрал воздуха в легкие и спокойно сказал, — Ты мне осточертела.
— Что? — Фриск широко раскрыла глаза. Фриск ли то была? Папирусу не важно.
— Ты не думала о… нас? Девочка, ты ведь хочешь лишь удовлетворить себя таким образом, хах… Не думала о том, что нам больно? О том, что мы боимся? О том, что мы ощущаем себя преданными?
О том, что мы вообще что-то чувствуем? — девочка крепче сжала нож. Она боялась Папируса. Была вероятность того, что он опасен, что он вот-вот нападет, — Забавно. Ты боишься того, кого ты привыкла не бояться. Того, кому ты думала можешь доверять. Иронично, не правда ли? — Папирус стиснул зубы, оголив клыки, кое-были у каждого монстра его вида, — А мы любили тебя. Каждый любил. Были готовы защищать и оберегать, помогать и любить еще больше. Никто души в тебе нечаял, дитя. А я… а я любил больше всех.
В глазах монстра застыла боль. А в след вспыхнула ненависть.
— Я готов был отдать свою жизнь за тебя! Я готов был посвятить свою жизнь тебе! Я готов был отдать свою душу… Я был готов на все ради тебя, — он отвернулся и тяжело вздохнул, — Нам больно. Прекрати. Если в тебе осталось хоть что-то человеческое. Прекрати, Фриск, просто прекрати.
— Папирус…- дитя вслипнуло. Перед глазами проносились моменты пацифиста. Радужные, яркие, теплые деньки рядом с любимыми и друзьями. Боль Папируса затронула и девочку. Она подбежала к монстру и… обняла его. Дитя выбрала пощаду.
Видимо, в ней все-таки было что-то человечное.
А вот в Папирусе — уже нет.
