Reise

Если бы Бог любил людей, он бы не допустил этого

      Холод, грязь, запах крови и трупов... Отныне это постоянно сопровождало его. Колючий северный ветер больно обжигал щёки. Скоро Рождество, но здесь это совсем не ощущается. Единственное, чего он хочет — дожить хотя бы до ужина. Загадывать дальше не имеет смысла: каждую минуту кто-то умирает и остаётся лежать в этом тысячу раз проклятом окопе в ожидании затишья, чтобы санитары отнесли разорванное тело в общую могилу. Это далеко не золотой и роскошный склеп. Всего лишь выкопанная наспех огромная яма, которая каждый час пополнялась чьими-то близкими. Молодой человек не исключал, что и он в ней скоро окажется. Зазевается и получит личный «подарок» от французской армии. Подумать только! Ещё совсем недавно он наивно полагал, что умереть — самый простой выход из любой ситуации, а жизнь и вовсе всего лишь мука, данная Господом в наказание. Сейчас всё это в прошлом. За последние три с половиной года многое изменилось. А лучше сказать, что всё. Молодой солдат не знал, как это назвать. Взросление или моральное разложение? За столь малый промежуток времени он увидел и сделал всё. Ему каждый день доводилось убивать, видеть смерти товарищей, болеть кашлем, чувствовать отвращение к себе, голодать, а иногда даже есть трупы бывших товарищей, чтобы не умереть. Желание выжить убило в нём всё человеческое. Он не знал, как после всего этого прийти домой и просто посмотреть в глаза матери, перед которой был виноват огромное число раз. Наверное, если не это чёртово желание жить, появившееся в самый неподходящий момент, то он бы с удовольствием умер, чтобы не мучиться дальше. Ведь и идиоту ясно, что война проиграна, а все жертвы бессмысленны.       — Держи, сегодняшний ужин. Он невелик, но херр фельдфебель сказал, что этого должно хватить, — голос подошедшего сзади крупного мужчины был по-прежнему тих. Юноша понимал, что даже такой крепкий солдат, элита войск, со слов фельдфебеля Хаусера, не мог смириться с потерей своего лучшего друга, того, с кем он провёл бок о бок в окопе столько времени. Да и сам молодой солдат всё ещё не мог забыть ту улыбку, с которой из жизни ушёл его верный товарищ.       — Спасибо, — юноша кивнул и взял свой паёк. Немного чёрного хлеба и какой-то грязной жижи. Раньше он бы даже из крайнего уважения не стал есть эту гадость и тихо вылил в горшок, как когда-то делал с тётиным супом. Сейчас эта дрянь стала для молодого человека пищей богов. За эти проклятые четыре года он успел поесть разной мерзости. Когда их рота попала в окружение в Бельгии и не было никакой еды, им пришлось есть разлагающиеся тела собственных товарищей. Срезать полевыми ножами трупное мясо с щёк, груди, рук и, крепко закрыв глаза, проглатывать эти горькие полоски, чувствуя, как желудок охотно, в отличие от морализованной душонки, принимает их. Чувство этого дисбаланса между собственными принципами и животным началом сводило его с ума. Голова уже давно ехала кругом и почти ничего не соображала. Да и силы осмысливать хоть какие-то свои действия уже давно исчезли из его жалкой жизни.       Когда-то совсем юный и трусливый мальчишка боялся даже на курок нажать, хотя и защищал свою страну. Теперь он уже делал совершенно противоположное, а теоретически логичный страх лишить человека жизни исчез из сознания, словно его и не было. Теперь он мог спокойно расстреливать невинных людей, наплевав на все растимые нежной матерью моральные принципы. Молодой человек усмехнулся и посмотрел в грязную лужу, поймав своё уродливое отражение. Как же он изменился! Вместо той доброжелательной наивной улыбки появился мерзкий животный оскал. По всей левой щеке тянулся жуткий шрам от штыкового ножа. Волосы стали грязно-бледными, жёсткими, далеко не золотыми и пушистыми. Глаза стали пошлыми, заметно потускнели, в их уголках появились мелкие морщины. Вместо студента с ещё не сошедшим детским пушком на щеках и не обсохшим молоком на губах, из этой грязной лужи, вместо хорошего венецианского зеркала в спальне матери, на него смотрел какой-то мерзавец, смеющийся самому себе. Если бы кто-то увидел такое превращение, он бы наверняка расхохотался.       Но для юноши это было ни капли не смешно. На этой идиотской войне он потерял всё. Абсолютно всё. Свою детскую невинность, здоровую психику, уважение к себе и даже окончательно запутался в собственных чувствах к девушке, с которой он хотел создать семью. Как он вообще до этого докатился?!       —Эй, Фриц, чего в лужу пялишься? Думаешь, из неё Лорелея выплывет и утащит с собой под воду из окопа? — спрыгнувший Томас в привычной манере рассмеялся. Над ним война сыграла гораздо большую сатиру, чем над кем-то другим. Капрал потерял глаз в Галиции, в Бельгии ему обожгло руку, от чего осталась уродливая часть выше локтя без кожи, с торчащим во все стороны мясом. Но он не унывал и был самым весёлым балагуром на всём фронте, как и прежде. От шуток Томаса становилось немного легче, мысль сдаться исчезала.       Интересно, как там Мари и мать? Они уже знают о том, что случилось? Знают они о том, что он всё-таки жив и сейчас из последних сил защищает Родину? Возможно. Но после встречи с тем человеком он ни в чём не был уверен. Он не мог доверять полноценно абсолютно никому. Даже себе. Уродливая усмешка скользнула по губам юноши. Господь, если, конечно, он действительно есть, то пускай ответит на самый простой вопрос, что ежесекундно терзает любого солдата: в какой момент реальность стала именно такой?