Не только флоу

Мирон напивается в ноль. Не то чтобы Слава наблюдал за ним, но взгляд сам то и дело цепляется за светлое пятно розовой рубашки среди однотонной чёрной массы его императорской свиты и прочего люда, к вечеру заметно поредевшего. Мирон опрокидывает в себя шот за шотом с космической скоростью, но по нему не скажешь даже, что он поддатый, не то что никакущий: он говорит всё так же связно и заумно, и выглядит всё так же бесстрастно, в какой-то мере даже пафосно, и только когда он наконец-то вылезает из-за стойки, держась за чьё-то плечо в бесполезной попытке помочь ногам двигаться как надо, Слава понимает, что он угнался в хлам. Охра выводит Мирона куда-то из бара, видимо, проветриться — да, Слава согласен, ему бы это не помешало. Ну, или Евстигнеев просто хочет сбежать от мироновских дружков-уёбков, успевших нажраться не меньше; в любом случае, Славе как-то поебать. Но ноги волшебным образом выносят его прочь из бара, на улицу, в тёмный и не самый чистый переулок за углом 1703, прямо к Мирону, который курит, сидя на капоте чьей-то тачки. — Куда слился твой ёбырь? — ляпает Слава, под пристальным взглядом Мирона пытаясь нащупать сигареты в куртке. — Пошёл посмотреть, не спиздили ли тачку, — неожиданно миролюбиво отвечает Мирон, протягивая ему пачку своих. — Давай, пошути ещё про заднеприводных, у тебя хорошо получается. Слава утаскивает пару сиг, стараясь не сильно пялиться на него — Мирон почти лежит на капоте, на вид свежий и бодрый, хотя после баттла, как есть мокрый и разочарованный, сразу ушёл гаситься, и впервые за вечер Слава видит его расслабленным. Наверное, Слава и сам неплохо набрался, потому что чёртов жид его даже не раздражает, несмотря на то, что он всё так же сидит и прожигает Славу своим жидовским взглядом, блестя рыбьими глазами в полумраке, и играет равнодушную ко всему сучку, хотя Слава видел, как под всей этой показной шелухой он бесится, когда что-то идёт не по его плану. День вообще ебанутый, — несколькими часами ранее он всухую разъебал Окси, сияющего бога, на баттле, на который ехал с твёрдой уверенностью в том, что его величеству снова будут лизать очко всей толпой, а теперь разъёбанный и бухой Мирон даёт ему прикурить и даже кажется ему не таким уж зазнавшимся мудаком; и если бы Слава не был стопроцентно уверен в своей чистоте, он бы решил, что ему снова подогнали какой-то странной кислоты. Он, наконец, с удовольствием затягивается: с первого вдоха нихрена не понятно, агонизирующие после пары часов без никотина лёгкие будто расклеиваются и расправляются, оживая, а со второго он понимает, что Окси курит какую-то хуету — табак явно дорогой, только лёгкий, как в бабских сигаретах. Подошедший из дальнего конца задрипанной улочки Евстигнеев, идеальный образчик рэперского лоска, о чём-то тихо переговаривает с Мироном, не очень-то одобрительно смотря на Славу — но, вот сюрприз, Славе поебать. Гораздо больше его ебёт, что хозяин тачки, по ходу, не обрадуется грязным следам на капоте, пусть даже их оставили кроссовки самого Оксимирона, эго которого простирается над всем Питером, как огромное незримое облако. — Хочешь, расскажу, почему ты проебал? — зачем-то говорит он, когда Евстигнеев сваливает, за неимением лучшего докуривая то, что есть. Мирон вдруг улыбается, но не как язвительная непробиваемая сучка, а как обычный ровный чел, даже его странное лицо преображается, будто кто-то включил в нём лампочку — Слава на секунду залипает на полной верхней губе и выглянувшем светлом краешке резцов. Если бы Окси улыбался так всегда, наверное, гораздо меньшее количество людей хотело бы засветить ему по ебалу. Мирон не отвечает, но показушно приподнимает брови в своей фирменной манере, поводя головой в сторону, типа, ну давай, просвети меня — и нет, Слава, пожалуй, поторопился с выводами: он лично до сих пор готов ему засветить. Хотя в этот странный вечер даже ебучие мироновские брови, которые скоро, похоже, станут отдельным брендом, бесят меньше, чем обычно. — Ну, во-первых, ты зажравшийся жид с непомерным эго, — говорит он, подошвой размазывая окурок по асфальту. Ему даже не надо смотреть, чтобы знать, что Мирон снова скалится, пытаясь одной улыбкой унизить полмира, — а во-вторых, ну там нихуя про меня нет. Дело, блять, не в том, что хуёво написано, подано, с этим окей всё. Дело в том, что ты насовал в ебучий баттл какой-то сраной философии, про книги начал затирать, засрал Чейни, SLOVO, Ресторатора, да кого угодно, блять, кроме своего оппонента. Нахуй так, Окси. Слава почти уверен, что сейчас Мирон заведёт любимую шарманку про культуру, общество и мораль, но Мирон только улыбается почти мягко, немного снисходительно, немного покровительственно, и Слава думает, ну его нахуй: пусть сидит и варится тут в своём раненом эго, скинутый со своего высокого пьедестала идол — не разбившийся, но точно больно ударившийся о землю. Он разворачивается, пытаясь в темноте и алкогольном угаре не наступить на бордюр — или поребрик, какая, в пизду, разница, — и краем уха слушает, как сзади копошится Мирон, причём слишком шумно для человека, который, набухавшись, выглядит почти как трезвый. — Эй, — вдруг окликает он, и Слава нехотя разворачивается на голос, — купи мне выпить. А цветов тебе не принести, хочет сказать Слава — или что, потерял удостоверение и бармен не верит, что тебе есть 18? Он прямо чувствует, что должен про что-нибудь съязвить, но в голове крутятся только его панчлайны, заученные намертво — он недели две только и делал, что повторял, повторял, повторял свои раунды, даже, блять, сидя на толчке. — Ваня сказал, чтобы мне больше не наливали, — добавляет Мирон, видимо, заметив его глупый вид, — что-нибудь не очень крепкое. Только дешёвое не бери. Пару секунд Слава на полном серьёзе хочет послать его нахуй — а потом вдруг обнаруживает себя у барной стойки, в окружении мироновских прихлебателей, ведущих себя неожиданно культурно для того образа алкашей-разгильдяев, который они навешивают на себя по трезваку, и не могущим решить, какой из двух сортов дорогого шампанского Мирону понравится больше. Когда он возвращается, с бутылкой шампанского под мышкой, название которого он не запомнил бы, даже будучи трезвым, Мирон, каким-то чудом без посторонней помощи слезший с тачки, едва держа равновесие, завязывает шнурки на идеально белых кроссовках, поставив ногу на тот же капот. Слава услужливо вынимает пробку и придерживает Мирона за локоть, пока он пьёт, на удивление, умудряясь не облиться. — Расплачиваться чем будешь? — спрашивает Слава, на кой-то хуй как дебил пялясь, как дёргается острый кадык на жилистой шее от мощных глотков. — Наличкой или минетом? Мирон мелкий и худой, и на ногах стоит не очень твёрдо, но то ли это Славе только кажется, то ли он тоже успел набраться — Мирон припечатывает его двухметровую тушу к стене так, будто Слава ничего не весит. Слава почти уверен, что его сейчас будут бить — но Мирон, блеснув своими огромными глазами, вдруг стекает по Славе вниз, становясь на колени прямо на грязную мостовую, и Слава, блять, понятия не имеет, что за хуйня творится — в его штанах так уж точно. — Ебанулся? — спрашивает он, как никогда желая надавать себе лещей за то, что не съебал сразу и в итоге, блять, оказался втянутым в какую-то пидорасню — и что самое страшное, до сих пор стоит, как осёл, а не убегает с криками. — Увидят же, блять. Мирон смотрит на него снизу вверх мокрыми глазами, и он, по ходу, уже не совсем в себе — Славе приходится самому поднимать его с колен, и да, похоже, шампанское было уже немного лишним. Мирон пиздец тяжёлый, и от него несёт жуткой смесью всего, что только наливают в 1703, и, едва оказавшись на ногах, он вцепляется Славе в куртку намертво, хотя Слава придерживает его рукой под спиной. — Давай в тачку, — говорит Мирон неожиданно ровно и ясно для того, кто хочет по пьяни отсосать едва знакомому чуваку, с которым он, к тому же, не в самых тёплых отношениях. Нахуй, нахуй это, думает Слава, нахуй пидора-Мирона с его гейской хуйнёй, ноу хомо, блять — и зачем-то послушно тащит Мирона вглубь улицы, куда тот ткнул указующим перстом. — Так и знал, что ты пидор, — говорит Слава, прислоняя Мирона к чёрному глянцевому боку Евстигнеевской тачки, чтобы не ёбнулся на заплёванный асфальт. Он, наконец, отпускает его куртку и улыбается, прикрывая глаза — и Слава снова залипает на нём, хотя на баттле, казалось, насмотрелся на всю жизнь вперёд, и теперь от его жидовской рожи должно воротить. — Скажи, что ты не отдал ключи Евстигнееву, — позорно просит Слава, внезапно поймав волну — то ли ему реально кто-то кинул колёс в пиво, то ли ебанутость Мирона передаётся воздушно-капельным, поебать: в любом случае, вся эта гейская муть вдруг перестаёт казаться ему такой уж дикой. Он втискивает Мирона, вяло шарящего по карманам в поисках ключей, собой в тачку, ставя руки по сторонам, чтобы поймать, если он начнёт сползать в сторону — и Мирон, откинув голову назад, смотрит на него из-под бесцветных ресниц, шумно дыша Славе в шею. Поверх какофонии алкогольных паров от него сладковато тащит шампанским и туалетной водой, ещё сохранившей свой запах во впадинке у горла; и пока Слава разглядывает трещинки на его нижней губе, Мирон вдруг ныряет рукой вниз и стискивает его член сквозь джинсы — и он тянется к его ладони, как намагниченный, оживая моментально. — Скажи, что у тебя в штанах есть хоть что-то, — тихо говорит Мирон, пихая ключи ему в лицо — и не перестаёт мять его член сквозь ткань, пока Слава не отключает блокировку дверей. Мирон заваливается на заднее сиденье следом за ним, и пока Слава пытается уместить ноги так, чтобы в порыве страсти не отправить Окси в нокаут коленом, он отодвигает переднее сиденье и тихо захлопывает дверь. — Выключи подсветку, — бросает Мирон ему, потянувшись через всю машину, чтобы выключить автоматически включившиеся плеер и навигатор, и, кажется, обливает водительское сиденье шампанским — и всё это, блять, под оглушительный скрип кожи наверняка дорогущих чехлов. — Блять, — говорит он, начиная ржать с придыханием, как отбитый, — я тут полтачки этой хуйнёй залил. Где пробка? Слава рывком втаскивает его назад и запихивает в чуть расширившееся пространство между передним и задним сиденьями, нащупывает пробку в кармане его бомбера, закрывает ебучее шампанское и отставляет подальше, чтобы Мирон больше ничего не смог облить. Охра, наверное, не обрадуется, когда обнаружит вонючее алкогольное пятно в своей тачке и мокрые следы пальцев на сенсорной панели, но Славе, в целом, как-то поебать — в конце концов, за химчистку платить будет не он. Он, наконец, устраивает ноги так, чтобы обоим было удобно — и Мирон проскальзывает по его бёдрам ладонями от коленей к паху; в полутьме Слава не может рассмотреть его лицо в мельчайших подробностях, но видит, как в его глазах на тёмных пятнах расползшихся зрачков, окружённых тонкой каймой светлой радужки, подрагивают отблески фонарей над входом в бар. В салоне маслянисто пахнет хвоей и кожей, на фоне которых резкий дух разлитого шампанского кажется кислым, тишина после их оглушительной возни становится какой-то слишком интимной, а Мирон, всё ещё улыбаясь, копошится в его ширинке, смотря на Славу снизу вверх; обычно застёгнутый до горла, он расстегивает две верхних пуговицы, и в разошедшемся вороте рубашки видно его цыплячьи ключицы — и в этой обстановке Слава чувствует себя просто конченым пидорасом. Мирон, видимо, немного потерявшийся в пространстве после резкого перемещения, как-то долго не может совладать с молнией, и Слава, оттолкнув его руки, сам расстёгивает и приспускает штаны вместе с трусами, пока Фёдоров стягивает с себя модный и наверняка брендовый бомбер. Мирон пялится на его член несколько секунд, будто вообще впервые видит эту часть тела, а потом обхватывает ствол прохладной ладонью с колесом сансары на тыльной стороне, и его прикосновение будто бьёт током. Слава уже готов поторопить его, когда Мирон сам берётся за дело: его ебливый рот, горячий, как ад, обтягивает член сразу до середины, головка мажет по гладкой стенке горла — но Мирон тут же сдаёт назад, не дав толкнуться глубже. Взгляд у него моментально мутнеет — и пока он размазывает ладонью слюну по стволу, кажется, забыв об остальном Славе, Слава стаскивает куртку и кидает на переднее сиденье, чтобы не стягивала в плечах. — Надеюсь, я не облююсь тебе в штаны, — доверительно сообщает ему Мирон, и да, учитывая, сколько он выжрал, Слава рассматривает возможность такого завершения вечера как вариант. Со второго захода он берёт глубже, позволяя члену скользнуть в горло, и втягивает щёки — ствол будто оказывается в горячем вакууме, и Слава, не удержавшись, гладит его по чётко прорисовавшимся скулам, запавшим щекам и мокрым губам, стремительно наливающимся цветом. Снимаясь с члена в этот раз, Мирон безотрывно смотрит ему прямо в глаза — и, наверное, если бы они так скорешались до баттла, Слава придумал бы побольше панчей про блядей. Когда Мирон надевается снова, Слава давит на бритый затылок, пока он не утыкается ему в лобок своим арийским носом, — и, похоже, Джонибой был прав про Шокка и латентность, потому что способность глотать чужие хуи — отнюдь не природный талант. Горло у Мирона подрагивает, будто крупно вибрируя, и блять, вид его растянутых вокруг мокро блестящего ствола губ настолько хорош, что Слава снова принимается гладить их пальцами — и чувственность момента сразу же выкручивает до максимума. Вот бы сфоткать, думает Слава, безуспешно пытаясь нащупать в джинсах оставленный в куртке телефон — Оксимирон, сосущий член, наделал бы больше шума в интернете, чем жопа Ким Кардашьян на обложке Paper. — Шлюха, — зачем-то ляпает Слава, гладя чувствительное местечко под затылком, — продажная жидовка. Что, каждому, кто тебе бухло приносит, отсасываешь? Мирон часто и мелко сглатывает, смотря на него снизу вверх своими огромными глазами, и его узкая глотка так кайфово сжимается — Слава суёт ладонь ему под шею и бесцеремонно щупает раздутое горло, членом чувствуя его стон. Наверное, будь у Славы хер ещё длинней, он бы достал до желудка, но, похоже, Окси и так норм: это ещё вопрос, кто из них сильнее наслаждается минетом. Слава мягко, но крепко берёт его ладонями под горячую челюсть и снимает с члена, смотря, как ниточки слюны тянутся за его губами — только чтобы сразу въехать снова и держать, не давая отстраниться, пока в уголках его глаз не выступают слёзы. Мирон плывёт тут же — начинает дышать шумней и отрывистей, вцепляется Славе в бёдра руками едва не до боли и снова стонет. Слава делает несколько мягких, медленных толчков, чтобы дать ему привыкнуть — а когда Мирон кивает, принимается ебать его в рот, безотрывно смотря ему в пошедшее неровным румянцем лицо. Кончая, Слава не даёт ему отстраниться — давит рукой на взмокшую шею прямо под затылком и втискивает в себя, шепча вот так как заведённый, и не разжимает рук, пока звенящий шум в ушах не стихает. Мирон выпускает опадающий член изо рта и прокашливается, растирая по лицу слёзы — и только тут Слава замечает, что он мокрый, как мышь. — Насчёт бростепа ты не прав, — говорит Слава, откидывая голову на спинку сиденья, — бростеп вечен. — А ты насчёт баттл-рэпа, — отвечает Мирон, кое-как забираясь на сиденье рядом с ним; Слава готов поклясться, что слышал, как у него хрустнуло колено. — У тебя коленка хрустнула, — сообщает он, соображая, где бы достать салфеток, чтобы не запихивать обратно в трусы мокрый член. Кровь понемногу начинает приливать обратно к голове, и у него немного шумит в ушах — окей, Окси может гордиться не только своим флоу. Он наугад суёт руку в карман на чехле сиденья перед собой, но не находит там ничего, кроме скомканного целлофанового пакета. Сообразительный Мирон достаёт ему салфетки из бардачка, и на этот раз его путешествие на передние сиденья проходит без эксцессов; салфетки, правда, влажные, и воняют спиртом, но Слава вообще не выёбистый. Мирон молча наблюдает за ним, пока Слава приводит себя в порядок, с нечитаемым выражением на лице, снова начиная суетиться, и только когда он поправляет стояк в штанах, Слава понимает, что с ним не так. Ситуация — полный пиздец: Окси стесняется подрочить при нём после того, как почесал себе гланды его хером; Слава бы, наверное, посмеялся, если бы это было хоть чуть-чуть смешно. Слава затаскивает его к себе на колени, чувствуя, как твёрдый член тычется ему в живот и как жёсткие мышцы проступают на худых бёдрах под его ладонями. Вот это уже пидорасня высшего уровня — одно дело, когда ты заправляешь кому-то в рот, здесь пол не особо важен, но когда ты дрочишь другому чуваку, даже чисто по-братски, это уже первый шаг на тёмную сторону. Это Славу ебёт ещё меньше, чем то, что подумает Охра о том, что они чуть не перепихнулись в его тачке. У Мирона хороший член, наверное — Слава, если честно, в душе не ебёт, он не то чтобы спец по хуям. Но держаться за чужой член не так уж противно, по-своему даже интересно — это как пробовать новые колёса, ещё не зная, какой трип от них схватишь. Слава скусывает застывшую кожу на лопнувшей мозоли, чтобы не расцарапать Мирону хер, мажет языком по ладони, чтобы не совсем насухую — и принимается за дело с рвением, поражающим его самого. Мирон склоняет бритую башку к его плечу и дышит глубоко и ровно — Слава чувствует тёплое прикосновение его дыхания к своей шее. По сравнению с ним Мирон кажется совсем маленьким, хотя, скорее, это Слава переросток. Он гладит сквозь рубашку худые плечи, плоский живот, мнёт затвердевшие соски через мягкую тонкую ткань, и это всё делает суровую мужскую дрочку чуть интимней, чем Славе было бы комфортно (комфортно мять чужой хуй, блять), но он просто не может сказать себе фу и убрать руку. Мирону тоже не требуется много времени: кончая, он вгрызается зубами Славе в плечо, кажется, оставляя след даже сквозь толстовку, и не издаёт ни звука — зато вздрагивает так, что Слава за талию прижимает его к себе свободной рукой, чтобы он не сполз с него и не ёбнулся башкой об потолок. Пока он пытается отдышаться, часто-часто моргая, Слава беззастенчиво разглядывает его, невесомо поглаживая ладонью горячий бок — и в который раз удивляясь тому, как нечто настолько дисгармоничное может выглядеть, ну, ничего так; опять же, он не то чтобы спец по мужским ёблам. У Мирона вообще несуразное лицо: слишком большие глаза, полные губы, не имеющие чёткой формы, птичий нос, дурацкая мимика, по-девчоночьи хорошенькие щёчки, на контрасте придающие ему ещё более агрессивный вид, невыраженные скулы, гусиные лапки крохотных морщинок в уголках глаз и жёсткие линии носогубных складок. Всё вместе это выглядит странно, но миленько, — не то чтобы Мирон красавчик в общепринятом смысле этого слова, но если бы Славу спросили, он бы сказал, что не против постучать хуем по этому лицу снова. Окси побрезговал пить с ним из одной бутылки, хотя отсосать ему не побрезговал; но когда Слава на кой-то хуй тянется его поцеловать, отворачивается, как настоящая выёбистая сука — какой он, по сути, и является. — Целоваться брезгуешь, а хер мой сосать нет? — спрашивает Слава, тычась губами ему куда-то под челюсть. Мирон вкусно пахнет, несмотря на то, что от него так несёт алкоголем, что нихера не разберёшь, пока не ткнёшься носом в кожу: горьковатым запахом парфюма, сухим и тёплым, как раскалённый на солнце асфальт, морозной мятной ноткой, видимо, лосьона для бритья, чистым, почти незаметным запахом кожи, и совсем чуть-чуть — свежим потом. Пока Слава мысленно потихоньку начинает анализировать события прошедшего дня, Мирон, вдруг оттянув его от своей шеи за волосы, жёстко берёт его лицо в руки — и целует сам. Мирон целуется так изобретательно, будто у него во рту маленькие руки: Слава чувствует горьковатый привкус смазки на языке, и это неожиданно не кажется ему противным — наоборот, от осознания того, что сам Оксимирон, язвительное божество, только что полировал его член ртом, в живот будто обваливается что-то горячее и скользкое. У него мягкие губы, как у девчонки, и он кусается так же агрессивно, как читает — показушничает даже тут, понимает Слава. — Курить хочу, — сообщает Мирон, вдруг скатываясь с его коленей и вытягивая из-под себя бомбер, — помоги мне, блять. Слава на чуть подгибающихся ногах обходит машину, на всякий случай стрельнув глазами по сторонам — в переулке предсказуемо пусто, но ему — как и Окси, он уверен — не очень-то хочется, чтобы в баттл-тусовке начали трепать языками. После оргазма Мирон, кажется, немного трезвеет — по крайней мере, Славе не приходится взваливать на себя, чтобы вытащить из машины: Мирон встаёт сам, всего лишь опираясь ему на руку. — Дай-ка телефон на секунду, — просит он, с наслаждением затянувшись, и Слава, совсем не метафорически вечно молодой и вечно пьяный, наконец, вспоминает про свою куртку на переднем сидении чужой машины, вместе с которой он чуть не проебал телефон и бумажник с приличной суммой налички и парой карт. Мирон копошится в его телефоне секунд сорок, прежде чем нажимает на кнопку вызова: Слава готов поклясться, что он сохраняет новый контакт. Пока Мирон звонит кому-то — скорее всего, Ване — он лезет за шампанским, уже остывшим и немного выдохшимся, и делает пару хороших глотков, уже желая снова набухаться и избежать всей этой хуйни с гейской неловкостью. Но неловко, кажется, ему одному: Мирон всё с таким же непроницаемым лицом отдаёт ему телефон и отбирает шампанское, и в его немного поясневших глазах Славе чудится тень жидовской усмешки. Пока Мирон высасывает из бутылки остатки, подходит Евстигнеев, наконец, снявший свои уебанские очки — то ли трезвый, то ли не очень, Слава в душе не ебёт, но явно не очень весёлый. — Он тебе салон шампанским облил, — сообщает он, закуривая. Со второго раза бабские сигареты Окси не кажутся такими уж бабскими — или это потому, что Слава теперь на шаг ближе к тёмной стороне? — Хорошо хоть не облевался, — говорит Евстигнеев, окидывая его взглядом — вроде, уже не так холодно. Если бы Славу это ещё ебало. Слава садится на капот Рестораторской тачки, такой блестящий, будто Тимарцев каждую секунду начищает его салфеточками, стараясь сильно не скалиться; интересно, думает он, Окси так со всеми своими соперниками корешается, или у Славы какие-то экстра-привилегии? — До свидания, Слава, — говорит Мирон, протягивая ему руку, — надеюсь, это не последняя наша встреча. Ты очень достойный соперник, и я, ну… надеюсь, что нам с тобой как-нибудь ещё удастся подискутировать о баттл-рэпе. — Надеюсь, — говорит Слава, сжимая его руку чуть сильней, чем нужно; и Мирон, немного неловко садясь в машину, напоследок пробегает по нему глазами так, будто кипятком обливает. Спустя три минуты Слава смотрит на тёмную улицу, уходящую прочь от 1703, где только что угас красный свет задних фар, кажется, до сих пор режущий глаза — и вдруг вспоминает о контакте, который Мирон забил ему в телефонную книгу. Он, ни на что особо не надеясь, пролистывает до буквы М, чтобы предсказуемо обнаружить незнакомый номер, лаконично подписанный «Мирон» — и растаптывает окурок, улыбаясь хер знает чему. Надо закупиться презиками, думает он. Для дискуссий о баттл-рэпе.