Четвёрка.

      Уставшее небо гонит по полотну тёмных туч стаи. Стоят голые деревья, веточки тонкие на ветру колышутся, просят будто, чтобы на них накинули шубку новую, белую и пушистую, но такую холодную. Круг в небе, бывший когда–то источником тепла, пробиться пытается сквозь плотный ряд тучек. Оно устало, сдалось почти, но один–единственный лучик попадает на землю холодную, пытаясь согреть её, но не тут–то было. Земля с остатками травы жёлтой, схожей с волосами продавщицы из ларька, замерзает от ночных заморозок и ждёт, как и деревья, одеяла ледяного.       Все готовятся к наступлению матушки–зимы, ведь уже десятые числа декабря. Зверьки окрас меняют, едой запасаются, по норкам забиваются. Птицы улетают куда–то в далёкие и слишком тёплые края, чтобы потом вернуться в этот богом забытый город и жизнь свою жить продолжать. Лавров, кажется, к птицам себя отнести вздумал, возомнив, что зимой нечего делать ему тут, уезжать надо, ни в Турции какие–нибудь, ни в Египты тупые, а в Майами! Стас смеялся долго, задушливо, пальцами длинными хватался за косяки дверные, на ногах устоять пытаясь, скопившиеся от смеха слёзы в уголках глаз стирал и снова заливался. Игорь смотрел на парня, как на умалишённого, крутил пальцем указательным у виска своего и, губы обиженно надув, уходил обратно в комнату, смотрел в интернете фотографии берегов песчаных и думал, почему же Пимп такой, мать его, глупый? В гостиной, отданной мистеру Фадееву и его лысому придурку /«Сам ты лысый, ошмёток кожный, я бритый!»/, Максим в шкафу разбирался, свитера Фадеевские выискивал, флисовые рубашки в крупную клетку, подштанники обязательно, ритузики, вязаные носки до колен, складывал аккуратно летние вещи, стопочками клал в дальние углы шкафа. На кухне, словно Золушка, у плиты Стас хлопотал, готовил что–то на семью импровизированную. Богомол шутил часто, мол, мама Стас, а папа Игорь сегодня носки свои забрасывал на люстру и заставлял меня их доставать. Парни смеялись от души, Игорь с самой тёплой улыбкой на лице отвечал, что вот, как жаль, что сын у нас аутист, да, Стасушка, ладонь опуская на бедро возлюбленного. С комнаты послышался звук падения, Конченков сайгаком испуганным рванул на звук, в руке сжимая лопатку деревянную. Богомол, на полу сидя, разматывал гирлянду ёлочную, улыбался во все тридцать два /или сколько их там у него/, взгляд на парня, в дверях с лицом удивлённым стоящего, поднял и вопрос задал, в пустоту будто бы: —Давай её на окно повесим, так хоть поуютнее будет. —Думаю, что рановато. —Без тебя повешу.       Голышев не отличался никогда мыслями взрослыми, поступками обоснованными, нет, он отличался несобранностью детской, мечтательностью девчачьей и, конечно, безответственностью. Стас устало ладонью лицо прикрывает, мысленно призывая Лаврова домой, сквозь пальцы на Максима, усердно распутывавшего гирлянду, смотрит, вздыхает, а потом резко вспоминает, что на плите должно уже что–то сгореть. Дверь в коридоре открывается, парни на ноги вскакивают, смотрят в темноту, черты родные выискивая. Пакеты шуршат, шарф падает на пол плиточный, ботинки летят в непонятом направлении, в дверном проёме, освещённый лишь тусклым ночником, Босс показывается. Лапищей своей чешет щетину жесткую на подбородке, изучающе смотрит на два фонаря в лице Стаса и Максима, ухмыляется, двумя пальцами подзывает к тебе Конченкова, по–доброму подмигивая Максу, мол, прости, братишка, теперь моя очередь зависнуть с этим мальчиком.       Богомол был похож на щенка, которому сосиску не дали, а ведь он так хотел! Гирлянда мигает ярко, глаза даже слепит, действуют огоньки эти на парня странно. Движет им чувство непонятное, ручонки тянутся к любимой рубашке Диминой, надевает парнишка её, а вещица–то ему до колен и мешком висит. Чувствует себя Максим тупой влюблённой пиздой, которая вещи своего парня крадёт и считает это очень милым. Ворот пахнет одеколоном, они его вместе выбирали. В шмотке уютно безумно и тепло, парень на полу в позе звезды морской развалился, до носа плед натянул, глаза прикрыл мечтательно и попал в объятия добродушного Морфея.       Господин Фадеев решил, что именно в столь великолепный, по его же меркам, день нужно нажраться в свинью. В миленькую свинюшку с пузиком розовым, чтобы потом Босс просил Пимпа сиськи его снимать. А с кем Дмитрию пить? Только с самой лучшей компанией — сам с собой. Нет ничего лучше компании умного, прекрасного и вообще охуенного парня в своём лице, да? На улице холодает вечерами сильно, в подъезде распивать дорогостоящий алкоголь не особо катит, вдруг ещё местные алкаши побьют, Димка молодость вспомнить решил, запороться в клуб захолустный какой–нибудь, элитно кальян раскурить, wonderful weekend бля. До кондиции Фадей дошёл быстро, на желудок голодный пропустил пару стаканчиков пива, запив это всё шотом приторным, подымил кальян с клубникой, всё потому что он sweet boy и ему можно. Ветер ледяной не бодрит, причёску портит, даже гель для укладки непослушных волос не помогает, пальтишко цвета украденного с соседнего двора песка совершенно не согревает, конечности трясутся, лодыжки, что на подворотах моднявых, кажется, вообще онемели. Знакомая и родная панельная конструкция нарисовалась прямо перед глазами, в тушке пьяной проснулся спринтер, мастер спорта по бегу или Молния Маккуин, и она, тушка эта, побежала вприпрыжку, лицо раскрасневшееся подставляя ветра порывам.       По карманам алкоголик Дмитрий шарится, вспомнить пытается, где же, неудачник окаянный, ключи умудрился потерять. Делать нечего, палец опускается на кнопку звонка. За дверью матом благим разговаривает один Игорь Лавров; к двери подбегает, открывая её злобно, один Станислав Конченков; на полу в комнате, глаза потирая кулачком, сидит один Максим Голышев; расчёт окончен. Каре–зелёные мутные глазки смотрят на Стаса в упор, щурятся забавно, а хозяин этих глазок выдаёт совершенно спокойно: —Ты фотоаппарат? – Пимп вопросительно бровь изгибает, руки упирая в бока изящные. — Потому что каждый раз, глядя на тебя, я улыбаюсь. Дима улыбку демонстрирует, зубы обнажая, поправляет пятернёй ветром испорченную причёску, упирается плечом широким о стену. Стас замялся. —Я расскажу Игорю, что ты опять нажрался. Парень в лёгкие воздух набирает и орёт, что есть мочи, в тишину комнат спокойных: —Ла–а–а–авров! Но вместо парня вызываемого вырисовывается что–то непонятное и маленькое, только башка бритая и брови густые виднеются. —О. Ты фотоаппарат? – Фадеев проводит пальцами ледяными по макушке с волосами короткими, улыбаясь пьяно. — Потому что каждый раз, глядя на тебя, я улыбаюсь. Как дурак. Это, наверное, от любви. —Оу–у, люблю тебя тоже, – Диме не видно, но щёки, спрятанные под пледом, заревом алым пылают. —Да ты так каждому второму говоришь, кобелина! Тебя совершенно не заботят чувства других, мог бы что–то другое ему сказать или подождать, пока я уйду.       Янг глаза закатывает, Игорь, с грацией кошки пьяной, сзади к нему подбирается, обвивает шею тонкую ручищами мощными, тащит обратно в тёплую постель, моля на ходу, чтобы тот закрыл ебало, спать невозможно. Пальто на пороге где–то валяется, один кроссовок место нашёл около кухни, а второй прямо перед дверью в комнату расположился. Фадеев целует настойчиво, чужой рот своим языком заполняет, держит Максима хваткой мёртвой, будто тот сейчас сбежит. Отрывается резко, покрывает поцелуями кроткими щёки краснеющие, подбирается к раковине ушной, оставляя там лёгкий чмок, спускается дорожкой поцелуев к шее тонкой, кончиком языка обводя контуры крыльев вытатуированных. Максим руками тонкими в грудь широкую Фадеевскую упирается, отталкивая его. Плед с плеч спадает, взор падает на рубашку знакомую, Дима глазами хлопает, головушку тяжёлую на бок склоняет. —Разве это не моя рубашка? —Нет. Дима целует снова, на этот раз робко, с такой нежностью, что Богомол растаять был готов прямо на месте. Свет от фонариков гирлянды по лицу уставшему бродит, родинки показывая, будто Голышев их не видел никогда, не насмотрелся как следует. —Давай спать, – Фадей выдыхает прямо партнёру в губы, лениво толстовку с себя стаскивая.       Зима появится внезапно, напоминая о детской сказке, мечте давно забытой. В груди приятно будет тлеть ожидание чуда какого–то, возникнет чувство умиротворённости, покоя, уюта. Снег первый завораживает своей красотой, снежинки хрупкие слишком в воздухе танцуют необычные танцы, приземляются, заканчивая его, на отлив /подоконник со стороны улицы, да/.

Снег — штуковина загадочная и таинственная. Он знает секрет небес, который мы не знаем, он знает и наши секреты, заглядывая в окна домов уютных.