приходи ко мне на концерт

На заднем дворе бара, в узкой беседке-курилке, подходит Мирон, молча протягивает руку и перехватывает только что зажженную сигарету двумя пальцами. Затягивается, не глядя в его сторону, по-прежнему молчит и как-то умиротворенно смотрит в небо, задрав голову. Слава совсем не чувствует себя победителем. Было сказано слишком много слов, поздно что-то добавлять, да и смысла нет — Мирон выглядит сейчас так, будто наконец-то справился с важной миссией в своей жизни. Или даже не так — словно освободился от груза, который тяготил его душу долгое время. Славе не льстит ни один из вариантов. Он хотел бы его растоптать, увидеть, как великий Оксимирон примет свое поражение, злобно сверкая глазами исподлобья. Он бы мечтал услышать после баттла что-то в духе «Пойдем выйдем, уебок», он хотел бы с ним даже подраться, хотя драться — Слава уверен — никто из них толком не умеет. Они оба орудуют словом, и в этой словесной битве он победил, но триумфальной радости почему-то не ощущается. У Мирона точеный профиль, глаза широко открыты. У него полуулыбка человека, который не способен проигрывать. Когда он поворачивается к Славе, на его лице то ли презрение, то ли жалость к бывшему (пожизненному?) оппоненту. Это он должен был стать победителем. — Приходи на мой концерт, — просто говорит Оксимирон, затушив сигарету о стену. У него миролюбивый голос, от абсурдности всей ситуации Слава на мгновение теряется. Хочется ответить что-нибудь грубое, послать гондона куда подальше, но Мирон смотрит на него так, что кричать пропадает всякое желание. Слава обессиленно усмехается: — Ты меня еще в гости фильм посмотреть позови. Мирон улыбается в ответ, но одними лишь губами. Славе хочется закричать в это спокойное лицо, в нем все еще кипят беспринципная ярость и злость. Хочется спросить, какого хуя он вообще такой умиротворенный, даже довольный? Он ведь проиграл, чего веселиться-то? Поверх розовой рубашки у Мирона куртка на плечах, и сам он весь такой отутюженный, прямиком из гостиной Гриффиндор, и Славу это так бесит. Он закуривает еще одну сигарету. — Ты отлично постарался, — бескомпромиссно говорит Мирон. Он курит медленно, втягивая с наслаждением, у него еще есть в запасе половина сигареты, в то время как Слава курит быстро и нервно, пытаясь унять дрожащие от тупой злости руки. Мирон тихо усмехается, помогает ему закурить; его очень хочется ударить наотмашь прямо по улыбающемуся ебальнику, чтоб кровь забрызгала эту дебильную рубашку, нарушила систему в этом образе начитанного мальчика из Англии. У Оксимирона фарфорово-белые руки, аккуратные ногти на пальцах. Слава успел его рассмотреть за время баттла — они стояли так близко друг к другу, что порой соприкасались носами. Сейчас Мирон выглядит будто иначе, нет в нем показного пафоса, нет старания понравиться толпе — он просто выглядит идеально красиво в этой своей рубашке, черт бы ее побрал. Они курят в тишине какое-то время; Слава внимательно стоит и ждет хоть какой-то осечки, язвительного комментария, на который можно было ответить прямо кулаком в нос. Ждет знака, что все, можно схватить за грудки, за ворот идиотской, мать ее, рубашки, потрясти как следует и швырнуть на землю. Мирон молчит до тех пор, пока не докуривает. Он тушит сигарету, аккуратно выкидывает в урну, держа лишь двумя пальцами, и Славу почти физически тошнит от того, какой он весь, сука, правильный. А потом Мирон подходит ближе, обхватывает рукой его за шею, запуская пальцы в волосы на макушке. На баттле это было сделано, чтобы привлечь внимание, сейчас — уверенно, по-собственнически. Он смотрит ему в глаза снизу вверх, и Слава даже открывает рот, чтобы пошутить про разницу в росте, но Мирон второй рукой берет его за подбородок. Касается так нежно, словно трогает девушку на первом свидании. Слава смотрит на него как загнанный зверь — зло, с остервенением, но вырваться не пытается, даже подается корпусом ближе, будто не хочет проигрывать какую-то очередную битву. Пальцы у Мирона чуть шершавые, губы — тоже холодные, прям как руки; когда они целуются, то сразу сталкиваются зубами. С такой разницей в росте удобно, наверное, разве что баттлить — смотреть на оппонента сверху вниз, испытывая мнимое преимущество. Сейчас же Мирон явно ведет, толкает чуть вперед, и Слава послушно пятится, пока не упирается спиной в стенку беседки. Руки ложатся на плечи, заставляя сесть; они все еще целуются, так нелепо и нескладно, совсем не приятно, просто злобно и чопорно. Слава, совершенно не задумываясь, хватается за ворот куртки и тянет, тянет, пока их колени не соприкасаются тоже. У Мирона тяжелая рука, он все еще крепко держит ее на подбородке, не давая свободы движений. Вторая рука шарит в волосах на затылке, приятно перебирая, чуть оттягивая. Они целуются так долго, что Славе кажется, будто даже их баттл был короче. У Мирона опять горят глаза — прям как тогда, когда они впервые увиделись вживую, у входа в бар полдня назад. Тогда они перебросились парой фраз, даже не поздоровавшись за руки, но смотрели друг на друга с интересом, даже с азартом. Сейчас Мирон смотрит в точности так же, перемещая руку с подбородка на шею, и чуть ощутимо сжимает. — Знаешь, — говорит он хрипло, прокашливается, — про косплей на меня я погорячился. Слава не хочет дышать, чувствуя, как сжимается хватка на его шее; еще он чувствует, что хочет сыграть в эту игру тоже и сделать то, что ему сейчас приказывают. — Ты совсем не похож на меня, даже отдаленно, — констатирует Мирон, наклоняясь близко, касаясь губами щеки. — Мы с тобой максимально разные. Непонятно, обижаться на это или нет. Слава чувствует, как саднят губы, как болит шея, как сильно ему хочется вскочить на ноги и доказать, что он тоже умеет приказывать. Мирон снова целует его, на этот раз быстро, без языка. — Но меня это устраивает. Его холодные пальцы исчезают с шеи, и Слава шумно выдыхает. В тот же миг словно кто-то включает кнопку мировосприятия, и вселенная наполняется звуками, цветами, запахами. Мирон уже стоит чуть поодаль, улыбается довольно, опустив руки в карманы. Слава хочет сказать: «Не пойти ли тебе нахуй, пидор?», но вместо этого почему-то говорит: — Это у вас традиция на версусе — после баттла подрочить с оппонентом? Мирон смеется. Слава чувствует себя кошмарно, ужасно, когда понимает, что ему нравится, когда его шутки нравятся Оксимирону. — Нет на версусе таких традиций, — он деловито поправляет куртку и рубашку, которые и без этого, мать вашу, выглядят идеально. — В данном случае это моя личная прихоть. Ты вроде не был против, — он улыбается и натягивает капюшон. — А на концерт приходи, но перед этим напиши мне в личку, я все устрою. Он уходит, не прощаясь. Истинный ебанный англичанин, думает Слава и закуривает еще одну сигарету.