I will never be with you.

«Хосок-а, ты ведь знаешь насколько сильно я люблю тебя? Знаешь ведь? Ты всегда был ярким лучиком моей жизни. Лучиком, который освещал каждый уголок моей темной и никому не нужной души. Но, к сожалению, ничто в нашем никчемном мире не может светить вечно. Ты погас так же внезапно, как начали рушиться наши отношения. Я всегда обещал быть с тобой вместе, а ты в свою очередь не обещал ничего. Прости, я не сдержал обещание. Глупо, наверное, обижаться на тебя, ведь виноват в этом всем лишь я. Но даже так, с каждым прожитым днем, по стенкам моей души разрастались ветви обиды, которые сейчас превратились в уродливое дерево, отравляющее мне жизнь. Мы слишком отдалились друг от друга. Ты стал закрывать свою душу и не пускать туда никого, кроме себя самого, а я в свою очередь не пытался что-то исправить. Раньше я всегда считал, что стану для тебя чем-то важнее, чем старая гитара, всегда стоящая, около твоей кровати. Гитара, которую подарила тебе сестра на пятнадцатилетие. Да, я помню это. Помню твои сверкающие в ночной темноте глаза, когда ты с восторгом рассказывал о таком ценном для тебя подарке. Я всегда так считал, но в итоге не стал важнее ни на каплю. Перед сном, ты всегда целовал ее и говорил какая она красивая. Красивее всех гитар и людей на свете. Меня же сам, ты не целовал. Никогда. Все те диски, что стоят на полке в нашей твоей спальне, их все я ненавижу. Возможно ты не помнишь, но однажды, когда ты решил выебать меня на письменном столе, я уронил диски с полки. Тогда ты выпорол меня ремнем и сильно избил. После этого я начал бояться тебя. В том, что я ухожу, нет твоей вины. Лишь моя. Ведь я трус, который не пытается вернуть все на круги своя. Вернуть, когда-то сияющего Хосока, дарившего мне по утрам ромашки, сорванные с клумб нашей вредной соседки. Я просто ухожу и не пытаюсь ничего исправить. Извини, что прощаюсь с тобой так — через записку, а не глядя в глаза. Думаю, что увидь я твое расстроенное лицо, простил бы тебе все на свете и остался. Сейчас ты так красив. Лежишь, уткнувшись щекой в подушку, и хмуришь брови. Наверное, тебе снится что-то плохое. Хотел бы я прижать тебя к себе, и никогда в жизни не отпускать. Но я не могу Ты ведь знаешь, как я люблю тебя? Я уверен, что знаешь.» С глаз Джина, на мягкие щеки Хосока, медленно капают слезы. На щёки, которые он так любил трепать по утрам, и мягко целовать, проговаривая «доброе утро». Он закрывает входную дверь и оседает на пол. Зарывается лицом в колени и громко плачет, лишь тихо проговаривая «прости, Хосок, я так сильно люблю тебя. Прости меня»