Творческий кризис

Его привыкли воспринимать как неизменно жизнерадостного и бодрого телеведущего. Слёзы отчаяния, сопровождающиеся бессильной дрожью и царапанием пальцев по столу, любовная тоска, страх, пронзающий до глубины души и заставляющий лицо застыть подобно маске, немой тревожный вопрос в глазах, смутное предчувствие беды — всё это было лишь частью игры, элементом шоу, искусно сыгранным представлением. Надрыв, надлом, драма — что бы из этого ни изображал робот, оно через краткое время сменялось счастливой улыбкой, смехом, песней, танцем, лёгким флиртом с поклонницами. Он искрился фантазией, полётом идей, заряжал бодростью многочисленных фанатов. Зрители не припоминали, когда бы их кумир выдавал в эфир вторичные по качеству, заезженные выпуски, позволял себе работать спустя рукава из каких-то личных соображений, выносил эмоции на публику. Он стремился быть для них идеалом — и был им. Но оборотная сторона медали бывала порой не столь блестящей. Меттатон, пожалуй, и в реальной, внесценической жизни был скорее стойким оптимистом, но проблемы касались и его. И не столь мелкие, как неровно уложенные волосы или неудачный снимок на камеру, как могли бы сказать скептики. Ему случалось обижаться, тосковать, терпеть поломки и починки, страдать от уколов совести… и переживать творческие кризисы. Редкие, единичные, но забористые, такие, что преодолевались со страшным скрипом. Такой был и сейчас. Меттатон часами просиживал над листом бумаги в отупении, оцепенении, уставившись в бумагу невидящим взглядом. Где-то в разуме перед его взором проносились картинки будущего шоу, блистательная игра, фонтан чувств, яркость красок… Но стоило роботу качнуть головой, вырываясь из плена фантазий, и занести кисть руки с зажатой в ней ручкой над бумагой, как мысли кидались врассыпную. И Меттатон сидел и понимал, отгоняя подступавшее потихоньку раздражение, что сценарий программы не собирается ему даваться и в этот раз. Пальцы машинально начали выводить стандартное: «Привет, красотули, с вами неподражаемый Меттатон, и в эфире шоу…» Какое шоу? Меттатон прикрыл глаз и сделал вдох — ненужное ему действие, но вполне отражающее его состояние. Даже название для нового выпуска никак не желало придумываться. Точнее, варианты были, но настолько глупые, что не заслуживали фигурировать даже как «рабочие». Не говоря уже о том, что «рабочих» названий Меттатон в принципе не любил. Он предпочитал сразу подбирать окончательный вариант — незамысловатый, но яркий, ёмкий и хлёсткий. Подступило смутное подозрение, что всё дело в «плановости»: робот заранее предупредил поклонников, что будет свежая уникальная программа, не являющаяся серией в уже устоявшихся и регулярных шоу вроде кулинарных или танцевальных. Может, именно эта запланированность и отбила ему всю охоту. Меттатон — живчик, король зажигательности, мастер экшна на экране. Не в этом ли причина? Не в том ли, что, как только новое шоу перестало быть сюрпризом, спонтанным порождением, ему просто стало скучно? Нет, конечно, нет. Снимает же он «многосерийные» программы без задержек — и ничего. Это лишь временное состояние «ваты» в голове. Прозвучал шумный выдох, голова склонилась на подставленную ладонь. Ручка машинально выписала по краю листа какой-то узор. Меттатон с досадой взглянул на результат. «Дизайн полей для бумажки придумать получается, а название — никак». Робот взъерошил рукой чёрную шевелюру, намотал локон на палец, томно прикрыл глаз — просто воплощение изнывающего от нетерпения и творческих мук создателя будущего шедевра. Хороший вышел бы снимок, если бы кому-либо пришло на ум фотографировать его в эту минуту. «Дизайн бумажки… Точно, пока подготовлю студию. Просто сделаю всё по картинке из своей головы. Попытаюсь». Меттатон встал из-за стола и отправился в студию. Грядущее шоу в глубинах сознания переливалось заманчивыми сюжетными ходами, звучало отголосками хитовой музыки, сверкало блёстками декораций. Роботу слышался в ушах восхищённый гомон зрителей, сопровождающийся рукоплесканиями. Дело оставалось за «малым» — спланировать всё до мелочей, отрепетировать, украсить зал. Стук каблуков по плиточному полу вновь вернул Меттатона к реальности. Он встал посреди студии, окинул взглядом светлые стены, видевшие столько искристого веселья, выпрямился, слегка улыбнулся… и завис, не зная, что делать. Буквально принуждая себя сдвинуться с места и хоть с чего-то начать, робот вытащил наружу несколько симпатичных гирлянд и начал их развешивать почти под потолком. Закончив с этим, передвинул столы, заставив их выстроиться в ином порядке. Поиграл с освещением… и новый глубокий вздох, практически стон, огласил студию. Этого было мало. «Детали, детали… Всё это лишь мелкие детали, совершенно не меняющие общую картину. Нет живости! Нет гламура! Нет огня! Нет ничего!» Меттатон крепко зажмурился, усилием воли вызывая перед глазами как можно более чёткий образ того, что он хотел видеть. Пытался «присмотреться» к разным частям студии, вызванной в воображении. Удавалось со скрипом. Потратив на это добрый час, робот постарался воспроизвести хоть что-то похожее. Удивительно, но даже теперь, когда он представлял себе, как всё должно выглядеть, дело не шло. Ноги едва двигались, шпильки лениво стучали по полу, элементы декораций вываливались из рук. Ощущение было такое, как будто жуёшь что-то безвкусное, что никак не может прожеваться и застревает во рту. Разница между желаемым и действительным была просто огромна. Особенно остро всеобщий кумир осознал это, когда из очередного тумана, вызванного столкновением мечты и сосредоточенности на действиях, его вывел звук разбивающегося стекла. Хрустальная ваза, предназначенная для украшения аккуратного столика на сцене, выскользнула из рук и раскололась. С размаху приложив ладонь ко лбу, Меттатон терпеливо убрал осколки. Пошарился по всей студии, разыскивая другую вазу. Нашлась. Но не хрустальная, а из цветного стекла. Ну да ничего. Его замысла она не искажала. Робот отошёл в дальний угол, придирчиво рассматривая получившееся. Не идеально, увы, не идеально, но это было примерно то, что он хотел видеть. Что дальше? Попытаться отрепетировать. Он вышел на сцену, сделал приветственное выражение лица, встал в красивую эффектную позу и начал «выступать». «Нет, нет, не то!» — губы скривились, бровь поползла к переносице. Придраться было не к чему, всё без изъяна, но Меттатону мучительно не нравилось ничто из того, что у него выходило. «Механистично, заезженно, красиво, но без души, изящно и мертво! Пустая фраза без чувства, без огня! Да что со мной такое! Хочу творить, парить, рассыпать искры по сцене, творить драму, экшн! Так почему же вся эта драма выходит такой неестественной?!» Неправ был бы тот, кто обвинил бы Меттатона в любви к «пластиковым» фальшивым улыбкам. К своим фанатам он относился со всей душой и обманывать их не любил. Актёрская игра — совсем не то же, что ложь. Это сердце, открытое зрителям, это смена чувств — пусть наигранных, но продиктованных стремлением поразить, впечатлить, заразить эмоциями, наладить контакт. Это полное вживание в роль, это, если угодно, интерактив, а не тупое желание почувствовать, как на тебя пялятся в бездумном восхищении. Меттатон терпеть не мог халтуру. А получалась именно она. Репетиция не удавалась. Ничто не нравилось. Глухое раздражение клокотало в розовой душе, недовольно вспыхивающей в контейнере. Меттатон погасил свет, покидая студию и не зная, что он будет делать завтра вечером. Как играть. Как «зажигать». Дома он попробовал снова посидеть над сценарием, упорядочить свои попытки выступления. Слова складывались в предложения, но как-то неровно, карикатурно, по его мнению — на уровне какого-нибудь особо бесталанного школьника. Раздался негромкий стук — Меттатон ударился лбом о стол и несколько раз, уже слабее, повторил это движение. Пальцы в последний раз сжали ручку и вдруг выбросили её в угол. Да будь, что будет. Остаётся ещё возможность экспромта. Робот разделся, так как носил уже одежду, которой любил щеголять на улице, и лёг в постель. Электрическое нетерпение практически подбросило его на кровати, выкидывая из почти установившегося спящего режима. Уснуть Меттатон не успел. Что-то томительное и в то же время будоражащее разливалось в душе. Сон отступал, металлический организм не хотел отключаться. Что-то простонав, телезвезда поднялась с простыней, подошла к столу… и вдруг буквально набросилась на лист, не включая верхний свет, ограничившись неярким огоньком ночника. Искать в углу ручку было уже некогда, под руку подвернулся затупленный карандаш, но это нимало не смущало. Почти ощутимо трясясь от охватившего нервного возбуждения, робот писал строку за строкой, не заботясь о почерке, едва поспевая за ходом собственной мысли. То, что едва выдавливалось наружу днём, теперь прорвалось, зашумело, оглушило. Он высунул язык, он стремительно нагревался и не замечал этого. Что-то щёлкнуло. И этим «чем-то» было вдохновение — капризное, несговорчивое, являющееся тогда, когда само захочет, не считаясь со своим «хозяином». Хотя… а есть ли вообще у вдохновения хозяин? Хорошо, что Меттатон не умел потеть, иначе только и делал бы, что отирал пот со лба. Сценарий был готов. Подхватив листки, робот прямо среди ночи сорвался в студию. Открывшийся ему вид сразу показался безвкусным, неоригинальным, фальшивым. Он метнулся всё переделывать. Переставлял, менял, подкрашивал, украшал, играючи настраивал освещение. Студия наконец-то заиграла новыми красками. Губы сложились в удовлетворённой улыбке. Умиротворённый вздох вырвался из груди. Теперь Меттатон уже точно знал: шоу удастся. Он не провалится. Он не станет истязать ни себя, ни своих фанатов какой-то пластиковой безвкусицей. И вместе с облегчением на него вдруг накатила тяжёлая усталость, как после огромного изнурительного труда. Все моральные силы ушли на эту программу, которая ещё даже не состоялась. Меттатон добрёл до дома и, уже не раздеваясь и едва подключив себя к розетке, рухнул в кровать. Оставалось ещё несколько часов, чтобы поспать, подзаряжая батарею, перед тем как начать специально наряжаться, краситься и выполнять прочую подготовку. Голова практически впечаталась в подушку, лёгкая улыбка застыла на лице, пальцы чуть смяли простыню. Меттатон погружался в глубокий сон, отходя от пережитых ощущений — не самых приятных в его жизни. Фанаты не подозревали, ценой каких усилий порой получались шоу, воспринимаемые ими чисто как развлечение. Они не знали, как мучительно иногда их кумир вынашивал и производил на свет свои идеи, сколько ломал голову, просто чтобы порадовать их, удовлетворить их вкусы, как бился о стол головой, как кривился, ненавидя свой собственный творческий кризис. Они не знали. И вряд ли когда-нибудь узнают.