think about it.

Secrets I have held in my heart Are harder to hide than I thought

      Слава не понял, зачем Мирон вообще позвонил ему сегодня утром. Все было так хорошо: он оттягивался со Светло и Замаем всю ночь напролет, глуша насвай (насвай — валюта пиздлявых) и заливая спирт в нашпигованную граймом глотку. Утро должно было отдавать беспечностью и полным спокойствием, но одна ебаная мелодия нарушила, казалось, весь ритм жизни Карелина (навал-напас-лавандос-отсос (от кого?)), который он выстраивал (нет) больше двух лет. Трубку пришлось взять. — Приезжай, хочу показать тебе кое-что. — Ты ебанулся?       Мирон повесил тогда трубку, на что Слава еще несколько минут помолчал и походил по квартире, размышляя о сакральном (имидже) и том, что кукуха Мирона, Бог видит, отъехала на Курилы, прихватив с собой спокойную жизнь его самого.       Отказываться — не вариант, ведь Слава боится (ах, Мирон, твои способности провидца как всегда на высоте), да и не имеет права: такой шанс дают свыше лишь раз в жизни (концепт: Слава проживает жизнь достойно — провалено).       Он нехотя натягивает худи, нехотя натягивает кроссы, нехотя натягивает Мирона на член (лишь в мыслях) и выходит из дома, полный какой-то иррациональной уверенности — день будет прекрасен.       Нехотя доходит до метро пешком, ведь погода так прекрасна; нехотя спускается в метро, нехотя забирается в вагон, задыхающийся от чувства собственной ничтожности. Сдохнуть бы сейчас, но нельзя, ведь Мирон ждет.       А Мирон действительно ждал, ведь он встречает Карелина прямо на улице, у выхода, и сразу же подзывает к себе рукой. — Не думал, что ты действительно приедешь, — и смеется так, что у Карелина сводит челюсть. — Идем.       И Слава идет за ним. Не совсем понимает, конечно, куда именно (так даже лучше, не так ли?), но это не особо важно. Важно лишь то, с кем он идет. — Куда хуярим хоть? — заебанная речь заебанного подростка-переростка, грызущего сигаретный фильтр, хотя подростку третий десяток идет (не ебет (совсем (спасибо)). — На студию. — Хочешь фиток, браток? Это как из одной бутылки пить, знаешь? — Мирон все знает и смеется, открывая дверь.       Проходят внутрь, поднимаются, шагают-шагают-шагают, пока Мирон не доводит Славу (до оргазма) до студийной будки, где цветут гвоздиками и петуньями новые треки не только его, но и гномов типа Вовы Галата. — Садись, — Мирон указывает на кресло перед стеклом, а сам заходит внутрь. Микрофон опущен, Слава подозрительно приподнимает бровь. — И на кнопку нажми, пожалуйста, — Слава нажимает.       Музыка слишком знакома, ритм хочется отбивать ногой (вместе с челюстью Мирона, ведь ублюдок собирается вытворять невероятное). — I wanna be yours, Карелин, — он вступает плавно, его голос низок, похож на расплавленный темный шоколад, обдающий горло Славы и нити его нервов жаром. Мирон садится на колени, микро у самого его рта. Он поет отвратительно, но завораживающе. Так, что у Карелина встает уже в конце первого куплета, и он без тени сомнения тянется к паху, залезая рукой в трусы и начиная двигать ей по колом стоящему члену (сукин ты сын, Мирон).       Федоров с закрытыми глазами водит губами по микрофону, держась за ручку обеими руками и не поднимаясь с колен (вставьте ему уже в рот, блять). — Maybe I just wanna be yours, — он тянет непривычно прекрасно, и Карелин с глухим стоном кончает, вынимая руку и смотря на нее убитым безэмоциональным взглядом, от которого хочется если не застрелиться, то уж точно сделать шаг прямо в могилу.       Музыка, наконец, затихает.