Пэпэла. Часть 4

– Шассе! Шассе! Баллоте! Бризе! Баллоте! Баллоте! – сухая седовласая старуха с удивительно прямой и гордой осанкой громко выкрикивала слова и изредка хлопала рукой по крышке фортепиано. Молодая девица, сидящая за инструментом, после каждого удара вздрагивала и испуганно хлопала глазами. По залу в танце кружился красивый юноша с длинными шоколадными волосами. На его стройной фигуре так хорошо сидело черное балетное трико, что юная пианистка постоянно отвлекалась и сбивалась с ритма. – Мадмуазель Адель! Да сколько можно?! – окликнула девушку старуха после очередной ошибки. – Фрау Шульц! – испуганно пролепетала пианистка. – Я… я… – Мадмуазель Адель! Вы есть много отвлекаться! – строго сказала фрау Шульц и бросила взгляд на юношу, который стоял посередине зала, тяжело дыша. – Господин Шейнтурий! А вас я попрошу продолжить! – Я не могу больше! – Илико возмущенно глянул на фрау Шульц и откинул с лица прилипшие мокрые волосы. – Мы уже два часа отрабатываем эту часть. Я уже сорок кругов по залу намотал! – Будете работать столько, сколько нужно! И-и-и… Аттитюд! – фрау Шульц громко хлопнула по крышке рояля, и Адель заиграла. – Садюга! – прошипел Илико и, выгнувшись, поднял вверх руку. Еще через полчаса изматывающих прыжков по залу Илико, громко чертыхнувшись, упал на пол на согнутую ногу. – Все! Пристрелите меня! – сказал он, задыхаясь, и повалился навзничь. – Когда я был молода, я репетировать по пять часов, – нахмурила седые брови фрау Шульц. – Ага… Наверно… репетировали под немецкие марши, – тихо проворчал Илико, пытаясь успокоить рвущееся из груди сердце. – А я еще Псешинкого считал тираном и деспотом. – Стася был прекрасным танцором, – отозвалась старуха. – И он не притворяться, что устал, и не падать на пол. – Кто притворяется? Я? – Илико от возмущения даже забыл про усталость. – Да я уже месяц занимаюсь с вами. По несколько часов в день, и ни разу не жаловался! – Тогда вставайте, господин Шейнтурий, и повторим с первой цифры, – улыбнулась фрау Шульц, отчего ее лицо стало похожим на злую лисью морду. – Бонжур, – в танцкласс вошел Смирнов и поклонился дамам, сняв шляпу. – Чантурия, и тебе бонжур, – махнул он рукой Илико. – А у вас что, уже перерыв? – Сашка бросил удивленный взгляд на лежащего на полу Илико. – Господин Шейнтурий есть устал! – отрезала Шульц. – Уже? А ну-ка, господин Шейнтурий, – ухмыльнулся Сашка. – Вставай и покажи мне отработанный материал, – кивнул он Илико. – Фрау Шульц, можно вас на пару слов? Пока Илико в сотый раз делал круг по залу, Смирнов взял старуху под руку и отвел в сторону окна. – Что скажете про ученика, Эльза Адамовна? – спросил он у Шульц по-немецки, искоса поглядывая на танец Илико. – Он быстро восстановил форму, Сашенька, – кивнула ему Эльза Адамовна. – Его техника есть бесподобна. Он легко запоминает комбинации любой сложности. Его тело просто создано для танца, но… – Но? – нахмурился Смирнов. – Он, как бы это понятней сказать… Не живой… Заводная кукла. Техника божественная, но эмоций никаких, – Эльза Адамовна вздохнула. – Хм… Странно… – Смирнов погладил редкую светлую бородку. – Раньше его артистизм был на высоте. Он танцевал эмоционально и вживался в образ. Правда, ему тогда было пятнадцать. – Жизнь потрепала его, Сашенька. Он закрылся от всех, понимаешь? – Шульц погладила Смирнова по лацкану пиджака. – Но тут я не помощник. Тебе нужен Роберт. Очень нужен. – Жазю? Ну нет! Я не стану просить его об уроках актерского мастерства, – покачал головой Смирнов. – А нужно, – улыбнулась Эльза Адамовна, и ее лицо покрылось паутинкой морщин. – Шейнтурий гениален! И он тебе нужен, Сашенька! Без яркого солиста твой постановка не заметят. В этот момент музыка замолчала, и Смирнов обернулся на замершего в финальной позе Илико. – Я могу уже сходить в туалет? – спросил он, не меняя позы. – А то с полным мочевым пузырем танцевать тяжело. Извините, мадмуазель, – оскалился он в сторону пианистки и наконец расслаблено опустил руки. Вечер выдался по-летнему теплый. По Монмартру медленно прогуливались парочки, нашептывая друг другу слова любви и нежности. Дул мягкий ветерок, играя легкими занавесками на открытых окнах. Фонари бросали причудливые тени на булыжную мостовую. Сидя на открытой веранде уютного маленького кафе, Илико равнодушно смотрел на влюбленных и попивал ароматное вино. – Не расскажешь, что у тебя с Шнипперсоном случилось? – спросил Смирнов, доставая серебряный портсигар. – Слушай, Смирнов, – Илико взял сигарету и, насладившись терпким ароматом, собрался прикурить ее. – Помнишь, ты сказал мне, что мы не друзья? – Помню, – откликнулся Смирнов, протягивая Илико спичку. – Но мы были детьми и… – Сейчас мы взрослые, и ты мне не друг, – Илико увидел в конце улицы Соньку в воздушном салатовом платье и махнул ей рукой. – Мы компаньоны, а компаньоны личным не делятся. – Значит, то, что случилось у тебя с ним, – личное? – Смирнов чуть прищурил глаза и погладил рукой бородку. – Ты умный, Смирнов, – Илико смерил его хмурым взглядом. – И закончим на этом. В этот момент к их столику подошла Сонька. Она села на услужливо пододвинутый официантом стул и протянула обе руки своим спутникам. – Ах, Сонечка, – Сашка галантно привстал и приложился к тонкой ручке губами. – Как всегда божественна. – М-м-м… – простонал Илико, касаясь носом Сонькиной руки. – Земляника… Ты всегда ею пахла. – Бросьте, мальчики, – Сонька лукаво улыбнулась. – Я сегодня так плохо спала. Сосед по квартире в семь утра устроил концерт. Репетировал на своей флейте. Музыкант он прекрасный, но не ранним же утром, – Сонька провела тонким пальчиком по желтой бумаге меню и, закрыв его, поманила к себе официанта. Сделав заказ, она бросила нежный взгляд на Илико и спросила: – Как успехи на репетициях? – Смирнов приставил ко мне надзирателя в виде фрау Шульц. Она меня сегодня три часа по залу гоняла. А после обеда еще четыре часа я на сцене репетировал уже с Сашкой, – Илико затушил окурок в пепельнице и придвинул к себе чашку с мороженым. – Без цукатов, – вздохнул он и принялся с жадностью поглощать десерт. – А ты что скажешь, Сашенька? У Илюши хорошо идут дела? Есть успехи? – Сонька погладила руку Смирнова, от чего его лицо расплылось в идиотской улыбке. – Он быстро вошел в форму, – взял себя в руки Смирнов. – Но увы, страсти в танце нет. – Слушай, Сашка, – встрял в их диалог Илико. – Мы договорились, что я стану танцевать в твоей постановке. Я продал тебе свое тело, но не душу. О какой страсти ты вообще говоришь? – Не нужна мне твоя душа, Чантурия! – Сашка хлопнул рукой по столу. – Ты танцуешь механически. Понимаешь? Ты ничего не чувствуешь. А мне нужно, чтобы ты жил в танце. Вот я и хочу понять, куда делась твоя душа? Я вынужден нанять тебе учителя актерского мастерства. – Не понимаю, о чем ты, – пожал плечами Илико и снова потянулся за сигаретой. – Я, кажется, понимаю, в чем дело, – улыбнулась Сонька, – и никакой учитель тут не поможет. Тебе нужно влюбиться, Илюша! Оттого, что ты не влюблен, у тебя нет вдохновения, вот и танцуешь ты без души. – А и правда, – засмеялся Илико. – Почему бы мне не влюбиться. Может, в тебя, Муха? – и он схватил Сонькину руку и начал нежно целовать тонкие пальчики. Щеки Соньки вспыхнули, и она скромно опустила глаза. – А может, тебе морду набить?! Для вдохновения… – просипел Смирнов, сжав кулаки до белых костяшек. – Я же предупреждал тебя, Чантурия! – Да ладно тебе, – вновь засмеялся Илико, оторвавшись от Сонькиной ручки, и как ни в чем не бывало прикурил сигарету. – Я пошутил. Мы ведь просто друзья детства, правда, Муха? – Правда, – улыбнулась Сонька и отвернулась в сторону, пряча покрасневшие глаза.