Один к восьми миллионам

      В небольшом медицинском кабинете царил холод. Шестое января выдалось по-настоящему морозным. За окном свистел пронзительный ветер, поскрипывали пластиковые оконные рамы. Внутри атмосфера была такой же холодной, как и снаружи. Белые стены, белый стол, белые комоды, скрывающие за прозрачными стеклами металлические приборы. На потолке мерно жужжали люминесцентные лампы. Всё вокруг казалось снежным замком, где время и чувства навсегда застывают и превращаются в неподвижный безжизненный лёд.       С этой мертвой стихией боролась приятная женщина, плечи которой были укатаны в светло-коричневую индийскую шаль. Временами мороз пробирал её тело до дрожи, но на лице неизменно сохранялась тёплая улыбка и яркий румянец.       В ледяной тишине раздался звук кипятка, разливаемого по разноцветным фарфоровым чашкам с пёстрым турецким узором. У горячей воды свой особенный звук. Уютный и согревающий.       Митя как завороженный наблюдал за плавно кружащими в воздухе клубами пара, исходящего от ароматного травяного чая. «Зелье», — думал он. — «Оля – чародейница, что готовит волшебное зелье, которое избавит меня от проклятия». — Ну, вот, — довольно протянула Ольга, придвигая одну из чашек ближе к Мите, — теперь мы можем начать… Вернее сказать, продолжить, — она внимательно заглянула в спокойные Митины глаза.       Митя молча поднял чашку, обхватил её обеими руками, подул на горячую воду и осторожно сделал небольшой глоток. В горле ощутилось тепло, а по рукам пробежал рой мурашек.       Он аккуратно поставил чашку обратно на блюдце и задумался, наблюдая за тем, как малюсенький розовый бутон медленно плавает по кругу. — Я так люблю весну. Когда ярко светит солнце, когда оно согревает своим теплом. Когда можно снять куртку и ощутить кожей легкий прохладный ветерок. Когда утопаешь в ароматах сирени, акации и каштана. Всё вокруг пробуждается от долгого сна. Начинается жизнь. Такой была и моя двенадцатая весна. Но перед этим, — Митя поднял на Ольгу пронзительный взгляд, — мы все умерли.                     Затхлый. Если бы Мите пришлось дать название атмосфере вокруг себя, он бы без сомнения выбрал именно это слово — затхлый. Говорят, демоны в аду источают серный смрад. А здесь, в этой тесной комнате, освещённый лишь пасмурным небом, виднеющимся сквозь мокрые мутные стекла окон, царил смрад ужаснее, чем в аду.       Омерзительная тошная вонь от пота, капающего сверху на миловидное лицо кареглазого мальчишки. Вонь от телесных выделений. Горькая, пряная, смрадная вонь.       Митя, как мог, задерживал дыхание, чтобы не чувствовать это. Но если не дышать, то становится нестерпимо больнее. И он дышал. Тяжело. Носом. Прикусывая губу, из последних сил сдерживая рвущиеся наружу стоны. Он не позволит своему мучителю слышать их. Только не это. Ведь именно они заводят его ещё больше.       Митя жмурится и поворачивает голову на бок. Одной этой вони вокруг хватает, чтобы от тошноты, подступающей к горлу, начала кружиться голова. Видеть ещё и это мерзкое рыло, было бы уже слишком. Но здесь хозяин не он.       Огромными толстыми пальцами мужчина крепко хватает мальчика за подбородок и скулы, насильно поворачивая его голову к себе. — Посмотри… на меня, — с тяжёлой отдышкой произносит он.       Митя упрямо зажмуривает глаза ещё сильнее. Это выводит мужчину из себя. Теперь он вбивается в хрупкое тело с неистовой силой. Становится так нестерпимо больно, что Митин рот во всю открывается, жадно глотая воздух. Из его горла вырываются громкие крики. Мужчина спешно накрывает его рот тяжёлой ладонью. Митя стонет в ладонь и широко открывает глаза, из которых непрерывным потоком льются слёзы, оставляя на подушке и чужих пропахших табаком руках мокрые солёные следы.       Мальчик сильнее выгибается, запрокидывая голову назад. Мужчина расценивает это как жест страсти и жадно впивается губами в белоснежную тонкую шею. Митя видит, как капли мокрого полуснега-полудождя медленно стекают по стеклу. «Один… два… три… господи, пожалуйста!... четыре…пять», — считает про себя Митя, — «…шесть… семь… господи, прошу тебя, хватит!... восемь… девять… господи, сделай что-нибудь!... десять…».       Господь слышит его. Господь наконец-то слышит его.       Всё вокруг замирает в гробовой тишине. Мужчина больше не двигается. Его взгляд стеклянный и пустой, словно он больше не человек, а чучело-человека, восковая фигура. Его дрожащие пальцы медленно стекают с лица мальчика на подушку. — Мама! Мама! МАМОЧКА! — в истерике кричит Митя, и слёзы очередным потоком застилают глаза.       Юля стоит возле двери. Её глаза полны ужаса. Длинные острые ногти до боли впиваются в мягкую часть ладони. И это ничуть не умаляет ярости в её груди, растущей стремительнее, чем штормовой ветер во время циклона.       Женщина одним быстрым движением, словно дикая кошка, хватает с полки дорогую китайскую вазу. И как свирепая рысь набрасывается на абсолютно не сопротивляющегося мужчину. Ваза разбивается о его голову, разлетаясь на сотни мелких осколков. Митя внезапно замолкает, уставившись на разъяренную мать. Мужчина теряет равновесие, заваливается на бок и падает с кровати на пол. Из его затылка медленно растекается лужица крови.       Юля садится сверху на еле ворочающего языком мужчину, осоловело пытающегося сфокусировать взгляд. Бьёт наотмашь. Снова и снова. В её глазах чистое безумие, смешанное с неконтролируемой злобой и яростью. Она бьёт за всё — за ложь, за измену, за несправедливость судьбы, и самое главное — за сына.       Лицо мужчины превращается в сплошное кровавое месиво. Но этого мало. Мало! Мало! Мало, чёрт возьми! — Хватит, — умоляюще просит Митя, садясь на кровати. — Мама, хватит! Больше не надо!       Но Юля не слышит его. Кончики её белоснежных волос покрываются кровью и начинают прилипать к щекам. Сил избивать уже не остается. Она сжимает мертвой хваткой горло мужчины. «Убить! Убить! Убить!» — заезженной пластинкой крутиться у неё в голове. — Мама, ты слышишь меня? Хватит!       Митя падает перед ней на колени. Крепко обхватывает Юлины запястья и со всей любовью и нежностью, что ещё осталась у него в сердце, умоляет: — Мамочка, пожалуйста, хватит! Больше не надо. Я в порядке. Со мной всё в порядке. Посмотри на меня… Посмотри на меня, мама! — плачет он.       Юля наконец-то поднимает голову и смотрит на сына. Только сейчас она понимает, как напугала его. И ей тоже становится страшно от самой себя. Она не такая. Она не зло. Она никогда не причинит своему малышу вреда.       Женщина резко одергивает окровавленные руки от шеи мужчины, который уже давно потерял сознание. Слезает с него и становится на колени перед сыном. Обнимает его и прижимает к груди так крепко, словно хочет вновь с ним срастись, спрятать у себя под сердцем от всего мира.       Кровь повсюду — на полу, на простынях, на Юлиных руках, на Митиной спине. И её металлический привкус, смешанный с запахом затхлого смрада вокруг. Становится невыносимо душно в этом тесном пространстве. Хочется выйти на улицу, на свежий воздух. Обратить лицо к проливному дождю, чтобы смыть с себя всю эту скверну и грязь.               — Потом вся эта канитель. Развод, переезд, суд, психологи. Хотел бы я сказать, что со временем память стирает плохие воспоминания, — с горькой усмешкой произнёс Митя,— но такое… такое ничем не стереть.       Неподвижную чайную гладь, где мирно покоился маленький розовой бутон, потревожила прозрачная капля, от которой по всей поверхности разнеслись ритмичные волны. Бутончик покачивался на них, как забытая посреди озера одинокая лодка. Митя никак не мог понять, откуда появилась эта капля. Пока его не заключили в крепкие объятия, и он не почувствовал, как тёплые слёзы текут по его щекам. — Всё хорошо, — заботливым голосом приговаривала Ольга, поглаживая парня по спине. — Теперь всё хорошо. Всё позади.       Митя больше не мог и не хотел сдерживаться. Громко рыдая и всхлипывая, он цеплялся тонкими пальцами за Олину спину, как за спасательный круг. — Он… он… — задыхаясь, пытался произнести самое важное Митя, — … меня… изнасиловал!       Всё внутри сжалось от невыносимой боли. Митины руки бессильно упали вниз. Он согнулся пополам, зарываясь пальцами в волосы. Ольга села перед ним на колени, сама не сдерживая слёз, и обняла ещё крепче, накрывая руками хрупкую спину. — Ты молодец, — продолжала утешать она. — Ты умничка. Я тобой очень горжусь. Я очень-очень тебя люблю. Мы все тебя очень любим.       Они и сами не знали, сколько времени просидели в таком положении. Ольга, как заклинание, повторяла своим тихим чарующим голосом ободряющие слова, ощущая всем телом дрожь этого взрослого, но глубоко травмированного ребёнка.       Митя, в свою очередь, переживал процесс очищения и освобождения от того, что угнетало его на протяжении долгих лет. Что разрушало изнутри, отравляло жизнь, не давало любить и быть любимым. Болезненный, но столь необходимый и исцеляющий процесс, на который раньше у него не было сил. Благодаря родным и близким, которые окружали его заботой и поддержкой, он наконец-то смог раскрыться, осознать и признать столь ужасную правду. И самое главное — озвучить её вслух. Тем самым освободившись от неё, как от засевшего глубоко внутри гноя. Теперь — Митя был в этом уверен — его рана наконец-то сможет затянуться.       

***

— Она мятая? — уточнил Митя.       Алекс удручённо посмотрел на многочисленные кривые полоски. Осторожно поднёс рубашку к носу и глубоко вдохнул. — Зато чистая, — радостно заключил он, ощутив аромат стирального порошка с приятными морскими нотками. — Давай поглажу, — Митя сделал шаг навстречу и обхватил пальцами скомканную ткань. — Не стоит, — смутился парень. — Я сам могу. — Знаю, что можешь, — вздохнул Митя. — Но у нас мало времени. Лучше сбегай в магазин, купи что-нибудь в качестве подарка. А я пока твоей рубашкой займусь. — Хорошо, — сдался Алекс, передав парню рубашку. — А что им купить? — он забрал со стола бумажник и студенческую карточку. — Да купи что-нибудь стандартное. Коробку конфет и шампанское, — ответил Митя, расправляя скомканную рубашку. — Не уверен, что им понравятся дешёвые конфеты и шампанское из обычного супермаркета, — отметил Алекс, зашнуровывая ботинки. — Слушай, мы не королевская чета. Не питаемся каждый день чёрной икрой, фуа-гра и трюфелем, запивая всё это шампанским «Кристалл». Мы такие же обычные люди, как и все… Ну, может, чутка эксцентричнее, чем обычные, — усмехнулся он, помогая Алексу надеть пуховик. — Благодарю.       Парни вышли из комнаты. Алекс закрыл дверь и передал Мите ключ. — Полагаю, ты успеешь погладить рубашку до того, как я вернусь.       Митя улыбнулся, взял ключ и закинул его в карман спортивок. Они направились в сторону лифта. — А Витя вообще где? — вспомнил про болтливого приятеля Митя. — А то ты не знаешь. — Без понятия. — На свидании с Катей, — Алекс нажал кнопку вызова. — О как! — искренне удивился Митя. — Молодец!... Кстати, это правда твоя единственная рубашка? — Мгм.       Двери лифта открылись, парни зашли внутрь. Алекс нажал на первый и минус первый этажи. — Но почему.... розовая? — недоумевал Митя. — Сложно представить, как ты выбирал её в магазине. — Потому что её выбирал не я, — Алекс смущённо отвёл взгляд. — Карина? — догадался Митя. — Да. — В следующий раз мы пойдём в магазин вместе, и я сам выберу тебе рубашку. — Хорошо, хорошо, — примирительно улыбнулся Алекс.       Двери лифта открылись. Алекс провёл пальцами вдоль Митиного запястья и, кинув на прощание «Скоро вернусь», направился в сторону выхода из общежития.                     Митя терпеть не мог гладить вещи. Но сейчас, гладя рубашку парня, он испытывал искреннее удовольствие. Делал это аккуратно и трепетно, потому что хотел представить Алекса своей семье в лучшем виде. От их скорого знакомства шатен ощущал приятное волнение. Но это волнение было ничто по сравнению с переживаниями Алекса. Поэтому Митя старался направить всю свою энергию на то, чтобы поддержать и успокоить партнера, пусть и такой мелочью как глажка рубашки.       Идея пригласить Алекса на семейный ужин принадлежала не ему. Митя сделал бы это когда-нибудь в будущем, не так рано, когда их отношения только начали развиваться. Однако Ольга считала иначе. В какой-то степени Алекс тоже стал ей родным за эти полгода. Но самое главное, она была уверена, что после того, как Митя обнажил свои раны, он будет чувствовать себя наиболее уязвимо, как пациент, очнувшийся после продолжительной комы, которому заново предстояло научиться ходить. В такие минуты ему как никогда необходима поддержка близкого человека. Хотя бы его присутствие рядом. Там, где болезненные воспоминания ещё живы и хранят память о тяжёлых временах одиночества, самобичевания и попыток глубже затолкать переживания в неприступные уголки подсознания. Всё самое страшное произошло в другом месте, но вязкие следы этого кошмара растянулись намного дальше. Были и в новом доме, в новой семье. Как и сказал Митя, память стереть невозможно. Ни ему, ни его матери.       Алекс был щитом. Покрывал своей спокойной уверенностью окружающее пространство, рассеивая тревоги, боль и печаль. Объятиями и поцелуями очищал Митино тело от всей той скверны, что обжигающими ранами въелась под кожу. Да просто дышать рядом с ним становилось легче, свободнее. Поэтому Митя и согласился с Олиной идеей, не представляя толком, что из этого выйдет.