Я - не Майклсон. Я - не Семья.

Быть рядом с ним всегда было тяжело. Любить еще сложнее. Он весь состоял из противоречий: двуликий, непостоянный… непонятый собственной семьей. Строил из себя жестокого и самовлюбленного вампира, а в самые отчаянные моменты его глаза начинали слезиться, губы слабо подрагивать; поза, раннее расслабленная, резко становилась напряженной, руки скрещивались перед грудью в попытке защититься от мира. На каждое предательство он реагировал болезненно, ведь как можно привыкнуть к такому? Когда твой самый верный союзник вонзает тебе кол в спину, прямо в сердце? С поразительным постоянством предатели находят себе отговорку, настолько правдивую, что их едва ли не записывают как жертву. Клауса называют лжецом, но когда он последний раз соврал? Недомолвки, игра слов, умалчивание — да, несомненно, все это было, но наглого вранья — никогда. — Мелисса, — позвал меня он, пока я сидела за столом и записывала мысли на бумаге. Оторвавшись от исписанных чернилами бумаг, я обернулась на голос, с удивлением признавая в ночном госте Никлауса. Высокий, гордый, он стоял около входа в комнату и смотрел. Смотрел так, как никто, кроме него, не умеет. Своими невозможными глазами, чудно блестящими в полудреме спящего дома. Весь он был напряжен, еще секунда и он сорвется, разрушится, словно карточный домик. Лицо его каменная маска, кожа мертвецки бледная, а пересохшие, выразительные губы еле заметно шевелились: — Ты думаешь то же, что и Камилла? Считаешь меня монстром? Чудовищем? Выродком? Слова его яд для ушей, голос — наслаждение. Он не хочет говорить об этом, обсуждать или как-то затрагивать тему своего рождения, существования, жизни. Ему больно, обидно, пугающе страшно. Клаус не желал делиться секретом, он просто хотел выговориться и быть выслушанным. Но даже понимающая Ками не выдержала всего, сорвавшись, скинув груз со своих покатых плеч. А он вновь пришел сюда, как приходил не один век, постоянно возвращаясь к самому началу. И терпеть такое с каждым разом все больнее, будто сжимают все твои нервы в кулак, дергая и растягивая. — Ник, — тихо позвала его, проклиная его пугливую натуру, — Я люблю тебя. Майклсон не отреагировал, продолжая прожигать меня бешенным взглядом. Не успокоится, пока не достигнет желаемого, не отступит. — Ты не чудовище, Ник, ты — гибрид. И вампир, и оборотень. В тебе живут две сущности, но без какой-либо из них, ты уже не был бы собой. Первородный продолжал стоять на месте, облокотившись плечом о косяк двери. Дышал он глубоко и шумно, а от бешенства крылья носа начинали раздуваться. Выступили желваки на лице, брови хмуро сошлись на переносице, губы плотно сжаты. Все в нем кричало, безнадежно выло и просило о милостивой правде, желанной искренности. Ножки стула заскрипели по деревянному полу, прогнулись половицы под ступнями, прилила кровь к онемевшим ногам. Каждый шаг в его сторону как подвиг Геракла, каждый взгляд как терпение вечно спокойного монаха с востока. Стены не давили, не сжимались, не пугали; они стойко стояли, позволяя игривым теням танцевать на них, буйствовать и страшить. Дрожащие огни свеч плакали, жалели, просили богов вернуть в треклятый дом так внезапно исчезнувшее электричество. Все жило, все дышало, все понимало. Я была и ниже его, и слабее, и моложе, но все равно этот вампир приходил ко мне. Вставал около двери, загораживая проход и требуя своего. Не уступая, не сдаваясь, Никлаус ждал ответа и не уйдет, пока не получит. Снова испариться без ответа, оставив меня с пропитанными болью страницами дневника. Глаза в глаза. Ритм в ритм. Душа в душу. — Ты не чудовище. Три простых слова. Три желанных слова. Три слова, но не тех, что желаю я. Только его мечты, только его потребности. А руки его также сильны, объятия крепки, а кровь горяча и кипит в венах. Он теплый, родной, любимый, но недоступный. Не мне — ни сейчас, ни в будущем — никогда. — Мелисса, — выдохнул он имя мне в волосы, прижимая еще теснее к себе. Да, любимая. Да, принимающая любого. Да, близкая. Но — не Майклсон. Не семья.