Тотальное недопонимание

      Литва вошёл в дом Польши, удивляясь темноте, царившей внутри. Все окна были занавешены плотными шторами, и Торис ничего не видел дальше своего носа. — Феликс? — неуверенно позвал Литва. Но его голос потонул в тишине, так и не дойдя до адресата, — Лукашевич, ты тут? — Лоринайтис сделал шаг вперёд и тут же пропахал носом пол, споткнувшись о что-то в темноте.       Тяжело кряхтя, Литва добрался до включателя и ахнул. Представившаяся ему картина навевала мысли о торнадо или татаро-монгольском иго. Вещи были разбросаны по полу, с люстры свисал любимый шерстяной свитер Польши, а чемодан, широко раскрыв свой матерчатый рот, сиротливо лежал у входной двери. Предметом, о который споткнулся Торис, оказалась винтовка времён Второй Мировой. — Феликс, отзовись, — Литва тяжело сглотнул, чувствуя нарастающую панику. Он даже боялся подумать, что нашло на его друга.       Польша нашёлся в своей спальне, сидящим под столом. Лоринайтису стояло больших трудов вытащить Феликса на свет божий. Тот отчаянно отбивался, крича что-то про грядущий конец света и про то, что он живым никому не дастся. — Тотально не позволю! — Феликс истерично взвизгнул и, ловко вывернувшись, пнул Литву по многострадальному носу, — это они тебя послали, да? Предатель, — второй удар не удался. Торис успел перехватить руку Польши. А затем накинул на того одеяло, заворачивая в него Феликса и лишая его возможности сопротивляться.       В обычной ситуации Литва никогда бы не поступил так с другом, но сегодня явно произошло что-то из ряда вон выходящее. — Кто меня послал, Феликс? — Торис устало вздохнул, вытирая пот с лица. — Типа ты тотально не понимаешь? — Лукашевич недобро прищурился, запутавшись в словах, но брыкаться прекратил, — типа ты ничего не знаешь? — Что произошло? — Литва чувствовал себя психотерапевтом. Он старался говорить спокойно и размеренно, все время опасаясь, что Лукашевич вновь взбунтуется.       Но тот прикрыл глаза, мысленно что-то для себя решая, и произнёс: — Тотальный трындец.

***

      День для Польши начался на удивление прекрасно. Яркое солнце дарило ласковое тепло, яблони уже расцвели, распространяя приятный аромат, а начальство, казалось, совсем забыло про свою страну. Лучшего и придумать было нельзя. Свободный как птица Лукашевич решил навестить Прибалтов. И даже перспектива встречи с Россией не портила ему настроения.       Дом Брагинской был окружён аккуратным ухоженным садом, причиной для гордости следившей за ним Украины. Все плодоносные деревья были одеты, как невесты в подвенечных платьях, в цветы.       Феликс, насвистывая польку и держа руки в карманах, прошёл по гравиевой дорожке. Но остановился, так и не дойдя до двери. В голове появилась замечательная идея нарвать для Украины с Беларусью по букету. Они же как никак его сестры. А девушки должны любить такие комплименты. И какая разница, что цветы он нарвёт на их же клумбах? Главное же внимание.       Пионы росли у самого окна, от которого приятно тянуло стряпней. Польша воровато оглянулся, подходя к клумбе. В окне мелькнула до боли знакомая фигура, и Феликс замер. — Славный денёк, — низкий, чуть хрипловатый голос Германии Лукашевич мог узнать из тысячи. — Да, на удивление тёплая весна. Давно я такой не припомню, — голос Анны из глубины кухни звучал глухо, и до Польши доходил искаженным.       Лукашевич, боясь, что его заметят скользнул под подоконник, решив подслушать разговор двух держав. — Анна, ты волшебница! — Феликс прищурился: с каких это пор Россия для Германии стала «Волшебницей»? — Столько лет, а ты только сейчас это понял? — Я всегда это знал. Польша поморщился, поняв, что из этого любовного щебета ничего путного для себя не узнает. И уже собирался покинуть своё убежище, но следующие слова пригвоздили его к месту: — Ну и как в этот раз делить будем? — А что, прошлый раз тебя не устроил? — от игривой интонации Анны, Польшу бросило в дрожь. — В тот раз тебе досталась самая вкусная часть. Брагинская засмеялась, а затем послышался звук поцелуя. — Раз ты так хочешь, в этот раз все будет по честному.       Польша не выдержал и взвыл, выскакивая из своего убежища. Но не рассчитал силы, с грохотом ударившись головой о железный подоконник и поднявшись, нос к носу столкнулся с выглянувшем из окна Германией. — Тотально не позволю, — Феликс выпучил глаза, схватив Людвига за воротник кителя, — живым я вам не дамся. Не дождётесь. Оккупанты, социалистические свиньи, тотальные узурпаторы, ироды!       Людвиг удивлённо хлопал глазами, наблюдая за разбушевавшимся, не понятно откуда взявшимся поляком. Германия отцепил руки Лукашевича от своей формы. Это простое действие повлияло на Феликса отрезвляющие. Он тяжело сглотнул, понимая, что и кому наговорил. Сзади Байльшмидта маячила фигура России в домашнем халате. — Узурпаторы значит? — вкрадчиво начал Германия. — Тотальные оккупанты? — подхватила Россия, приподнимая бровь. Польша сдавленно пискнул, пятясь назад, резко поворачиваясь и переходя на бег. Боясь даже обернуться, Лукашевич не услышал хохот, доносящийся из дома.       Анна вытерла рукавом выступившие на глазах слезы и хитро посмотрела на Людвига. — Ну что, типа давай поделим, — пародируя поляка девушка кивнула на яблочный пирог, стоящий на кухонной плите. — Я тотально не против, — Германия поддержал шутку, и страны вновь рассмеялись.

***

      Литва вздохнул, глядя на бледного как смерть Лукашевича. Он апатично смотрел в потолок, закрученный в одеяло. — Ты действительно решил, что Россия с Германией тебя снова делят? — Ключевое слово в твоём вопросе «снова». Делая выводы из прошлого, вероятность тотально высока. — Если бы это было правдой, я обязательно тебя бы предупредил, — Торис ободряюще улыбнулся, но Лукашевич лишь поморщился.       Раздался звонок в дверь, Польша заметно напрягся, но даже не пошевелился. Открывать дверь пришлось Лоринайтису.       На пороге стоял почтальон. Он вежливо улыбнулся и вручил посылку.       Когда Литва вернулся в комнату, Польша, освободившись из плена одеяла, сидел на кровати, обняв подушку. — Тебе посылка, — Торис потряс в воздухе коробкой. — Типа открывай, — Феликс пожал плечами. Литва послушно положил коробку на стол, разрезая оберточную бумагу, и вздрогнул, когда Феликс добавил, — я же не буду. Вдруг там что-нибудь опасное?       Ничего вредоносного в посылке не оказалось. На дне коробки стояла тарелка с куском яблочного пирога и запиской, на которой аккуратным почерком было выведено: От России и Германии с любовью.