u wanna run with me?

Ты задеваешь меня за живое, Давай сейчас, а потом ещё ночью, Ты будешь рядом, ты будешь со мною, И между нами любовь - это точно. Звери. "Все, что тебя касается"

Слава смотрит в глаза. И от его взгляда совсем немного не по себе. Потому что взгляд — мёртвый. Совсем никакой. Сколько они друг друга знают? Мирон не помнит. Он вообще мало чего помнит. Да и знает, если так подумать, тоже немного. Но сейчас он точно знал, что в этой комнате с бетонными стенами, слишком холодно и слишком мало места для них. Для них, таких разбитых, не готовых друг к другу, не привыкших. Для них: отчаявшихся, уставших, мёртвых. Пусть и мёртв каждый по-своему — кто внутри сгнил, у кого в глазах совсем пусто. Слава усмехается. Слава пытается сделать вид, что всё хорошо. Мирон не пытается уже давно — а был ли в этом смысл? Мирон вообще не уверен, что всё, что касается его и Славы, имеет смысл. Мирон отводит взгляд и часто-часто моргает. Руки мёрзнут, пальцы леденеют — он не чувствует своего тела. Но когда Слава касается его — так, едва, мимолётно — все чувства отчего-то вмиг к нему возвращаются и он, наверное, начинает чувствовать слишком много. У них вообще всего много. Абсурда, неправильности, грязи…. желания. Слава проводит широкой ладонью по щеке. У Мирона внутри — акт терроризма. Бум! И из мыслей — ничего. Слава целует в щеку. Мирон ощущает себя тупой девчонкой. Мирон подаётся вперед, цепляясь длинными пальцами за чужие-знакомые-родные плечи. Слава улыбается. Или усмехается. Проблема в том, что Мирону уже всё равно. В такие моменты Мирону вообще всё равно. Его руки — боже, эти сильные, властные, грубые руки — везде. На спине, затылке, плечах, руках. Мирон ощущает огонь по всему телу. В каждой клеточке. Его запах — яд замедленного действия. И всё глубже, глубже. Пропитывает собой каждый орган, каждый миллиграмм крови. Мирон умрёт. Когда-нибудь. Точно. Из-за Славы — не выдержит сердце (от всего). Мирон влюблен. Да, вот так просто. Так постыдно и грязно. А Слава…. Слава сожжёт его когда-нибудь точно. Своими руками, губами, поцелуями в скулу. Мирон думает: — мне не жаль. Мирону ведь и правда никого не жаль: ни себя, ни других. Себя тем более. Каждый сантиметр своего тела, свой голос, мимику, эмоции — пускай сожжет, уничтожит. Сотрет с лица земли. Мирону не жаль. Забирай, — думает Мирон. Мирон вскидывает голову вверх. Смотрит в глаза. В эти блядские глаза. И столько там отторжения, пламени и другого грешного, что не по себе становится. Мирон сжимает чужую кожу до синих полос. Мирон облизывает пересохшие губы. Слава больно вдавливает его в жесткий матрас. Позвоночник скоро захрустит. У Мирона в груди — огонь. Настоящий. Живой. Обжигающий. Сжигает ребра, заставляет сердце биться так, будто оно — не настоящее. Слава над ним. Какой-то по-ненастоящему большой, сильный…. знакомый. Мирон хочет обнять. Мирон хочет чуть больше, чем вцепиться в плечи. Но Мирон лишь рычит гортанно, когда Слава, черт возьми, делает всё слишком резко, грубо, так, что… окей, Мирону пора признаться хотя бы самому себе в том, что ему всё это нравится. И когда Слава и грубый, и серьёзный, и злой, и внезапно для всех нежный. И когда хватает за руку грубо. И когда в шею целует. И нравится даже когда совсем всё из рук вон плохо — когда ластится так, будто внимание Мирона для него важнее всего. — А ты меня любишь? Гром. Мирон широко распахивает глаза, смотря на глупо улыбающегося Славу. Волосы прилипли ко лбу, он тяжело дышит. Опирается над ним на руки и не двигается. А, ну да — наверняка пьян. Когда он пьян — любви ему хочется чересчур сильно, но проблема в том, что Мирон не сможет ему её дать. Любить и отдавать что-то — для него разные вещи. — Не еби мозги. Еби меня, — и кусает за плечо. Так больно. Сильно. Так, что Слава морщится, а потом, протискивает руку под мокрую спину, резко прижимает к себе. — Я серьёзно. Слава пьян. Как же блядски он пьян. Его глаза — мутное болото. Его взгляд — блестит так, будто Слава смотрит на кучу денег. Его запах — мешанина всего-всего, но в первую очередь алкоголя и одеколона. У Мирона в голове ничего, кроме закадрового громкого «бум». — Ты бы хотел убежать со мной? — Слава над ним. В нём. Не в самом пошлом смысле — взглядом, голосом, собственным дыханием и ритмом сердца. Слава смотрит не в глаза — в душу. Ковыряется там, настырно пытается вынуть всё самое-самое. Дурачок. Ведь в Мироне совсем ничего нет. И то, в чём он ковыряется — лишь загнивший кусок мяса. Слава — влюбленный мальчик. Слава любит. Эта мысль Мирону льстит, но, кажется, не более того. Слава — влюблённый хороший мальчик, которого любить хочется в ответ. Но Мирон… не может. Нет, конечно, он что-то чувствует. И это «что-то» даже чем-то похоже на любовь. Инстинктами, желаниями, дрожью не в тему и не в то время. Похоже. Но не более. Потому что Мирон, даже если и любит — то не в ответ. Исключительно для себя. Просто потому, что ему удобно любить — чувствовать, как внутри сердце сокращается и ноет от чужих взглядов. Чувствовать себя ж и в ы м. Мирон любит. Но не в ответ. — Убежать? — Мирон поводит бровью. Его сердце — бьётся в горле. — Да, — он нависает прямо над ним, опираясь руками по обе стороны от его головы. — Куда угодно. Со мной. Мирон хочет закатить глаза. Как же Слава пьян. И в этой бетонной коробке все эти слова кажутся такими… напыщенными. Фальшивыми. Лишними. В этом ужасном месте, на скомканных простынях, все эти красивые слова — злокачественная опухоль. Мирон, конечно, слушать их не хочет. Соглашаться — тем более. — Слава, — он касается ладонями его лица, проведя по линии скулы. На секунду засматривается. Боже, какой же он… красивый. — Мы взрослые люди. Мы всё понимаем. Просто молчи. Слава хмурится. Он ждал не этого, наверное. А чего ждал — непонятно. Чего тут вообще можно ждать. От Мирона ожидать ничего не приходится — ни хорошего, ни плохого. Мирон — это же просто что-то. То, что Слава никогда не поймёт. — Я хочу нормально поговорить, — настаивает он. — О, неужели прямо сейчас? Мирон хрипло смеётся. Ну да, говорить по душам, когда твой член в чей-то заднице — ну, это вполне в стиле Славы. Ну а что, собственно, здесь такого? — У нас всё несерьезно, — отсмеявшись, говорит Мирон, понимая, что сегодня он не кончит. Просто потому, что после таких разговоров — трахаться хочется меньше всего. — Но если завтра я умру, то… — То заткнись, — перебивает его Мирон, откидывая голову назад, открывая шею. Думать о смерти так страшно. Думать о смерти так по-идиотски. Думать о смерти Славы — неправильно. — Я всё понял, — кратко отвечает Слава, усмехаясь. Его пальцы касаются затылка, заставляя посмотреть в глаза. Он начинает двигаться медленно. А Мирон взгляда от него отвести не может. Красивый. Невероятно красивый. Возможно, Мирон и вправду влюблён. Возможно, Мирон влюблен и потому, что ему так надо. Возможно, он влюблён потому, что так надо Славе. Мирон не знает. Мирону жарко. Горячо. А Слава до сих пор слишком красивый, чтобы начать дышать нормально. И если бы он умер… Мирон бы повесился к вечеру. Но, конечно, вслух этого Мирон никогда скажет — ему это совершенно не нужно. Никто ему за это не заплатит. А блеск в глазах Славы — совсем не то, за что стоит бороться. Мирон прижимается тесно-тесно. Его кожа горит. Его кровь — бурлит в венах. В горле сухо. Сложно дышать. Но он цепляется за Славу. За его спину, кусая за плечи. И если бы Слава когда-нибудь исчез, то, возможно, Мирону бы пришлось исчезнуть тоже — насильно. Потому что без сбитого дыхания и кипящей крови в венах жизни уже как-то и не представляется. А Слава до сих пор слишком красивый. А у Мирона до сих пор где-то внутри ноет так, будто любит он не для себя.