Иннокентий

      В аквариуме одного дома жила игуана Иннокентий, которая справедливо считала всем миром только свой аквариум, хоть и наблюдала каждый день людей за его стеклом. Несмотря на прямое доказательство существования чужой среды обитания, Иннокентий считал, что там совершенно невозможно жить из-за шума, грязи и пыли, а потому называть это «миром» отказывался. По его мнению, в мире должны были быть стабильность и баланс, но их за стенками аквариума не было.       Хозяева дома игуану Иннокентия считали очень ленивым из-за того, что он целыми днями лежал на бревне, опустив хвост в воду, и люди не видели даже как он менял позу. На самом деле Иннокентий специально занимался своими делами, пока их не было, а при возвращении занимал свою позицию и часами наблюдал за этим шоу.       Каждый день Иннокентий разочаровывался в людях, а потом ожидал ночи, чтобы разочароваться в них еще больше. Он внимательно смотрел за всем из-за стекла своего аквариума, который иногда так сильно надоедал, что ему хотелось его сломать. Впрочем, в те редкие дни, когда его пересаживали в какую-то клетку, а аквариум уносили для чистки, Иннокентий понимал, что у него не хватит сил на этот поступок — ведь если весь абсурд человеческого дома не смог разбить эту хрупкую с виду скорлупу, то куда уж осилить ее Иннокентию?       Игуане Иннокентию много рассказывали о красоте пустыни, но он так часто видел ее в голове у людей, что поневоле в ней разочаровался. Люди вообще были странными и глупыми существами, которые могли лишь обвинять других в том, чего им хотелось бы или чего они боялись достичь из-за собственных предрассудков. Например, они обвиняли Иннокентия в том, что он постоянно лишь лежал и смотрел, хотя сами по множеству лет носились, ругались, болели и работали на грани сил лишь для того, чтобы потом несколько лет иметь возможность просто лежать и смотреть. Они называли его глупым, потому что он не реагировал на их слова, хотя слов в череде всхлипов и обвинений кого-то «другого» абсолютно не было. В конце концов, в словах должен был быть смысл, но в пустых угрозах и истериках его не было даже в пределах видимости!       Они называли его ручным при гостях, когда игуану вынимали из аквариума и сажали на стол, и Иннокентий неподвижно лежал, так как был совершенно не в настроении куда-то двигаться или уходить из предела видимости своего аквариума — он вообще всегда был не в настроении. И, в то же время, они называли его «тряпочным» наедине, потому что в нем не было «той изначальной природной агрессии и жизни», они презирали его за это, хотя в них самих давно уже не осталось ни жизни, ни здравого смысла, лишь агрессия, по которой они и судили всех и всё, не в силах увидеть что-то ещё. Они целыми вечерами лишь ссорились да ругались друг с другом, чтобы потом в слезах или с сигаретой вести «монологи» с Иннокентием, прикладываясь к странным бутылкам. По утрам второй приходил к первому, что засыпал прямо за столом, торопливо расталкивал его и отбирал бутылку, пряча ее в один из шкафов, а после люди вновь громко ругались — злые, красноглазые, страдающие от боли в головах и собственной глупости. Они глотали таблетки, надевали чопорные костюмы и пудрили лица за одним столом, торопливо убирая последствия ссоры, а после хватали сумки и убегали, изредка успевая схватить что-нибудь из холодильника.       Несмотря на столь красочные реакции, сюжеты их ссор всегда были до ужаса однообразны, ночные монологи до зевоты одинаковы и даже в причинах конфликтов менялись лишь имена и даты. Пожалуй, именно это постоянство заставляло думать Иннокентия о жизни за стеклом как о бесконечно повторяющемся театре. Впрочем, театр людской жизни был слишком скучным — возможно, потому что претендовал именно на жизнь, являясь обыденным конфликтным существованием. Спустя полгода проживания в этом доме Иннокентий мог спокойно ответить вместо любого из них в любой ситуации или на любую фразу, однако природа сделала ему огромный подарок — лишила его человеческого языка, защитив от необходимости общаться с людьми и пытаться им что-то объяснять. В конце концов, объяснить что-либо человеку даже его языком было практически невозможно, ибо люди не признавали ничье мнение кроме своего собственного, даже если со всем соглашались. А если человек и поймет что-то с твоей помощью, эту помощь он никогда не признает и тебя же и упрекнет в том, что ты не помог. В конце концов, люди совершенно не умели три вещи — понимать людей, в том числе и себя; благодарить реальных существ — лишь Богов они благодарили, даже если им помогали люди; и признавать чужое мнение, а чужими для них были все, кроме них самих.       Об этом и размышлял Иннокентий, сидя на ветке за стеклом аквариума и разочаровываясь в человеческом быте. Практически вся его жизнь была разочарованием. Но, в отличие от людей, разочаровывался он в вещах за пределами его мира, и в этом и заключалось его сбалансированное, постоянное счастье.