Let tomorrow wait another day

      Каждый раз, когда наши щёки соприкасались, я щурился от того, как кололась его щетина. Не будь я там, я бы скорее отстранился и постарался залечить свою скулу ладонью, потирая её слегка влажными от волнения пальцами. Я зачарованно глядел на серую Темзу, на медленно идущие теплоходы — люди выглядывали из маленьких и похожих на иллюминаторы окошек. Они махали руками кому-то на набережной, с восторгом осознавали, как далеко они ушли от безлюдного берега. Мимо проходили безразличные люди, но мне постоянно казалось, что все смотрят на нас. Что одним взглядом они могут вспугнуть мою безмятежность. Губы дрожали.       Я очерчивал пальцами его ключицу, так и не находя чётких границ; судорожно гладил по спине и закрывал глаза, цепляясь за каждую секунду. Он мягко улыбался и глядел вдаль, и я мог лишь догадываться, о чём он мечтал в тот момент. Даже сквозь одежду я ощущал, насколько горяча его ладонь: она плавно блуждала по моей пояснице, курсировала на одном уровне, малейшее изменение в движении провоцировало щелчок в моей груди. Пальцы переплетались.       Я проклинал каждого прохожего: маленькую девочку с ярко-зелёным шариком, смуглую иностранку с путеводителем в руках, пожилую пару, размеренно прогуливающуюся вдоль берега. Когда все прошли мимо, я припал к его шее, беспорядочно осыпая её поцелуями. И я искренне не понимал, ударил ли в голову алкоголь или его винить не в чем. — Такого не может быть, — неосознанно шептал я, даже не надеясь на ответ. — Тише, — рука скользнула под лёгкую куртку.       Пальцами он обводил мои позвонки, словно пересчитывая их. Он искренне удивлялся тому, как косточки выступают. Без доли пошлости он водил пальцем по коже, минуя тонкую хлопковую футболку, и я растворялся в ворохе чувств, не замечая ни теплоходов вдали, ни редкого зеваку-пешехода.       Я старательно впечатывал каждое прикосновение себе в память, боясь позабыть и малейшее его движение на следующий день. Уткнувшись ему в шею, я вдыхал полные лёгкие — он пах мятной жвачкой, стиральным порошком и еле ощутимым одеколоном. Я опасался, что он заметит, ведь он и так считал меня странным. Мои волосы были темнее на несколько тонов, и я даже сравнивал наши локоны, прислоняясь головой к нему. Одно небрежное движение — и я проснусь.       Ранним утром, перед мутным зеркалом, я обещал себе не проронить ни слезы. И я сам не почувствовал, как по щеке предательски побежала слеза. Если бы он не смахнул её большим пальцем, я и не почувствовал бы. Извини, Том. Я не хотел ничего портить. Я неконтролируемо улыбался сквозь слёзы и зарывал лицо в ткань его футболки, дабы спрятать эмоции. — Я знаю, как ты устал, — он повторял это словно мантру: монотонно и тихо.       Я закусываю губу, чтобы не разрыдаться. Я никогда не был сентиментальным, но рядом с ним ощущал себя самой настоящей тряпкой. — Всё хорошо, — вру не только Тому, но и себе.       Я ненавижу, когда меня жалеют. Когда жалеют, твердят одно и то же, банальное утешение; «всё хорошо», от которого становится тошно. Я слышал это тысячу раз, тысячу фраз. Меня пробирала злость на самого себя, и я резко спровоцировал поцелуй, от которого мы даже слегка стукнулись передними зубами — Том улыбался сквозь поцелуй. Изредка я открывал глаза, боясь осуждения незнакомцев, неловко отстранялся и оглядывался по сторонам. Неужели не сон? — Я хочу ещё, — он обнял меня ещё крепче и по-хозяйски прижал к себе. Я не сопротивлялся.       Острая мятная жвачка, от которой он кривился, была сладкой на вкус. По крайней мере, мне так казалось. Очередной неумелый поцелуй был разорван. — Я не хочу, чтобы завтра наступало, — я старался казаться невозмутимым. — Но мы же так молоды, — он сделал глоток спиртного украдкой и быстро спрятал бутылку обратно в потрёпанный рюкзак. — Слышишь?       Я бы послал к чёрту всю молодость. Я готов послать к чёрту своё будущее, потому что я не умею ждать. Ты даже не представляешь, что даёшь мне. Хочется обнять весь этот мир, но уже через минуту я представляю, как разбиваю лицо неугодным мне людям. Он чувствовал это — я непроизвольно сжимал кулак, а он гладил меня по руке, мысленно умоляя расслабиться.       Зачастую я держал руки на коленях, боясь показаться нелепым. Я стискивал зубы, чтобы не проронить лишнего слова. Половина наших разговоров происходила в моей голове.       Всё сложилось бы куда лучше, если бы он остался. И я потерял всякий ориентир, который мог бы вывести меня к более счастливую, более людную, более степенную жизнь.