Огни святого Эльма

There isn't a way things should be. There's just what happens, and what we do. Terry Pratchett, A Hat Full of Sky Сегодня она решает попробовать нечто дерзкое, бросающее вызов серым будням и абсолютно неприличное с точки зрения некоторых обитателей этого дома, называть имена не имеет смысла, всё так же кристально ясно, как то, что Николь Кидман колет себе ботокс, потому и не в состоянии поднять брови даже с помощью грузчиков. Донна смотрит на себя в зеркало и решительно встряхивает головой, абсолютно уверенная в том, что разразится настоящий сандал. Она все равно сделает это, раз уж решила, в конце концов, взрослая женщина имеет на такие вещи полное право, иначе какой вообще смысл в том, чтобы взрослеть? Чтобы перебирать до бесконечности офисные бумажки, платить по счетам и пытаться убедить себя в том, что юбка усохла, вися в шкафу, потому и трещит на бёдрах? Нет уж, жизнь и без того не слишком похожа на Диснейленд, чтобы ограничивать себя во всём. По правде говоря, больше всего она похожа на бумажный календарь, лист которого всё забывают перевернуть, поэтому каждый день на нём одна и та же опостылевшая дата. Может быть, никаких других в этом календаре попросту нет, и не может быть? Когда Донна жалуется на тоску и скуку, дедушка обещает, что так будет не всегда, и косится куда-то в сторону, а бодрость в его голосе похожа на искусственные зубы: слишком ровно и чересчур блестит, чтобы быть чем-то настоящими. Жаловаться матери – всё равно, что повесить на грудь табличку “Пни меня”, спасибо, проходили. Кстати, о груди. Донна разглядывает низкий вырез кофты и вначале остается довольна, а затем начинает всерьёз раздумывать, не переодеть ли бюстгальтер, но её взгляд случайно падает на часы, и она понимает, что времени на это уже нет. Пора совершить свою маленькую революцию и отчаливать на работу, иначе опоздает не на обычные пятнадцать минут, а на добрые полчаса, а это означает штрафы, выговоры и бла-бла-бла. Она глубоко вдыхает, чтобы набраться смелости, и медленно выдыхает, чтобы успокоиться. - Отчаянный поступок, - она нервно хихикает, как школьница, впервые решившаяся появиться на людях с косметикой на лице, опасливо вылезая из уютной раковины своей спальни, где её никто не видит. – Но нужно ведь это когда-нибудь сделать! Нельзя всегда быть проклятой серой мышью, на которую никто лишний раз и не посмотрит. Второй раз в жизни – впервые это было в шестнадцать лет, и она заперлась в ванной и через несколько минут уже уничтожила следы преступления – Донна берет яркую помаду цвета карамельного яблока и красит ею губы. Контур получается неровный, она подправляет его ногтем и автоматически вытирает испачканный палец о брюки. Потом она пытается выскользнуть из дома незаметно, но с треском проваливает секретную миссию, споткнувшись в коридоре о стойку для зонтов и едва не сломав каблук. - Тебе уже надоела эта работа, и ты решила устроиться клоуном в цирк? – интересуется Сильвия тоном температуры абсолютного нуля, пока её дочь шипит сквозь зубы, потирая ушибленную лодыжку. - Совершенно верно, - отвечает шестнадцатилетняя Донна, выбравшаяся из ванной на арену под софиты материнских глаз. Уилфред с грустью смотрит на обеих, но не вмешивается, зная, что это бесполезно. - Зачем ты это делаешь? – Сильвия скрещивает руки на груди, и ото рта к подбородку у неё ползут бульдожьи складки. - Нравится, когда над тобой все потешаются? - Нет, просто не хотела разочаровывать тебя лишний раз, - говорит Донна, яблоко в карамели противно горчит. – Для тебя я ведь всегда – просто шутка. Она выходит из дома на улицу, где её ослепляет солнце, льющееся на мир сквозь увеличивающую линзу, чтобы были видны все недостатки. Ей хочется стереть с губ помаду. Ей хочется стереть себя. На работе первый же встреченный человек, Беатрис, эта потаскуха, которая спит с боссом, хотя мерзавец женат, оглядывает её с неприятным изумлением. - Что ты так на меня уставилась? – Донна горделиво вскидывает голову. – Раздумываешь, не попробовать ли такой оттенок? Не рекомендую. Подчеркнет все прыщи. Уходя из офиса вечером, она выкидывает помаду в урну и благодарна матери за то, что та ни разу не спрашивает “Почему ты ею больше не пользуешься?” --- Воздух прозрачен, звенит чистотой и пахнет холодом. Солнце здесь почти белое, чуть приглушенное перламутровыми облаками. Бриллиантовая крошка под подошвами ботинок похрустывает, как ломающаяся на пирожном глазурь. Небо густо голубое, хрустальное, об его острые края можно поранить палец, если неловко взмахнуть руками, пытаясь поймать в ладони серебристые снежные искры. Вдали – схваченные морозом на лету ледяные водопады, стремящиеся в пропасть, это изогнутый аркой между скалами природный мост, но чуть дальше высятся сооружения, созданные разумными существами. Тонкие изящные башни похожи на шпили готических соборов, но на Земле не встречается таких форм, словно искаженных кистью сюрреалиста или подернутых туманом, смазывающим очертания. Удивительный мир вечной мерзлоты! Здесь легко дышится, и звучат две песни, одна печальна так, будто невидимая рука сдавливает сердце, в другой – радость такой силы, что хочется плакать, и она чувствует слезы на глазах и украдкой их утирает, рука пачкается в туши для ресниц, а потом Донна понимает, что эти следы на коже - пепел. Вулкан взрывается, пузырящаяся лава вырывается наружу, как хлынувшая кровь из перерезанного горла, и все умирают. - Хотя бы кого-нибудь, - умоляет она. – Пожалуйста. Не весь город. Спаси хотя бы кого-нибудь. Огненная волна накрывает собой всё вокруг. Как жарко, как невыносимо, мучительно жарко, кожа кажется раскаленной, а ложащиеся на виски руки несут настолько приятную, умиротворяющую прохладу, что непонятно, почему ей так хочется от них убежать, ведь так будет лучше, это спасёт её, иначе она погибнет, потому что свет, который сейчас у неё в голове, - убивает. - Нет, - говорит она, и её голос дрожит, - О, Господи. Я не могу вернуться назад. Она снова просит, и умоляет, и плачет, и знает, что это не поможет. - Нет, нет, нет! Пожалуйста. Пожалуйста. Нет. Нет. Она повторяете это снова и снова, и ей всё равно, что свет сжигает её разум, опаляет нейроны, замыкает синаптические передачи, и скоро её мозг сгорит, как полетевший транзистор, и что с того, проклятье?! Всего через несколько месяцев Кунь Линь Цзинь из шанхайского университета обнаружит, что после инсульта возможно появление новых нервных клеток у человека, и одна из двух областей активного прироста нейронов это как раз зона памяти, в сорок седьмом веке они это делают, стимулируя стволовые клетки, значит, это можно починить, это можно исправить, только нужно успеть, нужно всего лишь немного времени, если попытаться подавить прямо сейчас активность в коре, замедлив длинно-латентную корковую ингибицию, чтобы затормозить повреждение базальных ганглиев… - Ты ведь знаешь, что происходит? Она всего лишь человек, она не может этого сделать, потому что метакризис повлиял только на способности разума, а не на возможности тела, у неё ничего не получится, никогда ничего не получается, она биологическая ошибка, и всегда ею была… - Нет! – выкрикивает она последний раз, жар затопляет голову, в ней сияют звезды Вольфа-Райе, миллионы кельвинов – это слишком для такой маленькой головы, целая огромная вселенная не поместится в ней, не останется и угольков. - Посмотри на меня. Донна, посмотри на меня. Тень, знай своё место. Она просыпается в поту, ей так жарко, как будто поднялась температура, и она не понимает, почему чувствует, как будто потеряла что-то бесценное, бесконечно дорогое, лучшее, что когда-либо случалось с ней. Как в детстве, она плачет, уткнувшись лицом в подушку, пока вновь не тяжелеют веки, а на утро не помнит даже того, что просыпалась. --- В кафетерии Донна обедать не любит, предпочитая встречаться во время перерыва на ланч с подругами в каких-нибудь симпатичных излюбленных заведениях, до которых недалеко добираться от работы. В столовке шумно, как в метро в час пик, и кормят ужасно, в салате завядшие овощи с пинтой жирного майонеза, а кусок говядины, как жвачка с мясным привкусом, фу! Но сегодня днем природа нежданно закатила истерику, разразившись грозой с громом, молниями и ливнем образца того, что был заведен во времена Всемирного потопа, а Донна, как назло забыла дома зонт, так что не рискнула бежать до подземки. Чего доброго, ещё бы туфли промочила, а в этот день на ней как раз любимые красные лаковые “Мэри-Джейн”, как у Дороти. [1] Постучишь три раза пяткой о пятку и окажешься в любом месте, где захочешь, хоть на Шри-Ланке, хоть в ближайшем пабе. Вообще путешествовать это здорово, вот только каждый раз жуткая возня – визы, билеты, очереди, утомительные перелеты в местах эконом-класса, где всегда чувствуешь себя человеком второго сорта, ожидания багажа… А какая куча денег на это уходит! Эх, изобрел бы уже кто-нибудь телепортацию, чтобы раз, вжик-вжик, и ты уже через несколько секунд на месте. Но это, разумеется, только в научной фантастике бывает. Может, изобретут такое когда-нибудь в будущем, только она уже не доживет. Ковыряя безо всякой охотой вилкой в водянистом картофельном пюре, Донна листает журнал, изучая на глянцевых страницах фотографии зубочисток, затянутых в дизайнерские наряды. Ни одна женщина не влезет в такое. Почему модельеры шьют только для скелетов? А что это за идиотские рукава с прорезями? Боже, ну, и маразм, как будто обрывки ткани болтаются с плеча. Лучше бы использовали их для того, чтобы сделать платье побольше, годящееся для нормальной женщины, а не для вешалок, сидящих на диете из кофе и героина. Беатрис со своей приятельницей из турфирмы, находящейся на другом этаже в том же здании, тоже разглядывают журнал, обсуждая звезд. - Погляди только на Хайди Клум, как она постарела после вторых родов. - Ну, не то чтобы постарела, только растолстела. Ноги, как две тумбы. Тоже мне ангел Victoria's Secret с такими лапищами, - презрительно кривится Беатрис. - Точно! То ли дело Пош. Она никогда не толстеет. Такое впечатление, что каждый раз после родов ссыхается ещё сильнее. Я забыла, как её третьего ребенка зовут, Крис? - Нет, не Крис, как-то по-другому. Крэйг, кажется. - Да, точно, Крэйг! Донна закатывает глаза и фыркает. - Круз! – говорит она. – Круз Дэвид Бекхем. - Это они в честь Тома Круза его так назвали, что ли? – интересуется девушка из турфирмы. Донна пожимает плечами. Эту информацию она забыла. Она отпивает глоток дрянного кофе и морщится. Черт, после этой гадости наверняка будет изжога. За столиком напротив Кевин из бухгалтерии разгадывает кроссворд из газеты, произнося ответы вслух, чтобы, ясное дело, впечатлить всех своими познаниями. - “Одноглазый великан из греческой мифологии”… Циклоп. “Официальный язык Ирана…” Фарси. “Фехтовальный прием…” Выпад. “Единица измерения времени…” Хм, единица времени на “м”, - бормочет он озадаченно. – О, я знаю! “Микросекунда”! Нет, микросекунда не подходит. Тогда что? - Миллисекунда, - говорит Донна, не отрываясь от журнала, пожалуй, стоит зайти в Topshop, неплохой покрой у этого синего платья, а модель в точности слизана с Chanel, кто сказал, что модно выглядеть позволено только актрисам, певичкам и женам банкиров, - десять в минус третьей степени, а микросекунда в минус шестой, на самом деле, это вовсе не тысячная доля секунды, как считают люди. Ориентироваться нужно на измерения нейрофизиологических процессов. - Что? – спрашивает Кевин ошарашено. - На синаптическую задержку плюс время прохождения, - поясняет Донна, начиная тараторить, синее платье Topshop расплывается перед глазами. - Всё зависит от сенсорного механизма. Для слуха наименьший предел при чрезвычайных условиях примерно две миллисекунды, а для зрения больше, – слова вылетают, как радужные пузыри, красиво переливаясь в золотом сиянии. – Для различных рецепторных систем два физически одновременных события могут быть восприняты в обратном порядке! Возьмем два падающих на землю яблока, люди любят делать выводы из падающих яблок, и нет, я имею в виду не только гравитацию… Знаете про гравитацию? О, бросьте, все про неё знают, значит, и вы должны были слышать хотя бы в школе, ага, я вижу, что слышали, Molto bene! На уроках физики мне казалось, что учитель говорит на китайском языке, - она смеется, вспоминая, какой была глупой. – Я сейчас отпечаток ноги, который вспоминает ногу, или нога, которая оставляет отпечаток? [2] - Донна смеётся ещё громче, немного досадуя, что, кажется, никто не оценил шутку. - Это не я, это Спирмэн, Чарли Спирмэн, слышали? Ну, конечно, вы слышали только “Чарли”, не очень-то это здорово зваться Чарли, если при упоминании твоего имени все думают только о Чаплине, ты такой: “Чарли-Чарли-Чарли”, а все при этом: “Чаплин-Чаплин-Чаплин!” Кевин смотрит на неё с тупейшим выражением на лице, Беатрис со своей приятельницей синхронно приоткрывают рты и хлопают ресницами, - ха, поговорим о бинауральной разнице во времени! - люди всегда туго соображают и так мало знают, но только не она, она может печатать сто слов в минуту и думать сто мыслей в миллисекунду, микросекунду, наносекунду, в чертову йоктосекунду, если очень постараться! Она может… Виски сдавливает с такой силой, что она громко вскрикивает, закусывая губу. - Что с тобой? – спрашивает Беатрис скорее удивленно, чем обеспокоенно. Почему здесь так жарко? Кондиционеры, что ли, не работают? Открыли бы тогда хоть окно, нельзя же устраивать из кафетерия турецкую сауну, неудивительно, что в такой духоте разболелась голова, щеки просто горят, пот выступил на лице, кажется, что кровь забурлит сейчас в венах, и затем что-то взорвется с силой двадцати четырех ядерных бомб, как Везувий, вулкан, две тысячи десятый год, Земля, Исландия, похожее на набор звуков название, остров, гора, ледник, нет погибших, две тысячи восьмидесятый, Сент-Хеленс, штат Вашингтон, четыреста погибших… Донна поднимается из-за стола, пошатываясь. Мир превращается в набор цветных пятен, мозг пытается считывать информацию, он мог бы сделать это так легко, если бы не этот барьер, блок, слепые окружающие со всех сторон преграды, мозг заперт в них, как помешанный в смирительной рубашке, бьющийся головой о мягкие, обитые ватой стены, Господи, что это, Господи, что со мной, Господи, три тысячи двести пятый, Йеллоустон, сто миллионов погибших, миллионы сгорают в результате взрыва мгновенно, других засыпают тонны перегретого пепла, мёртвая зона тянется от Тихого океана на севере до западной Айовы, часть Канады заносит сверхзвуковым ядовитым ветром… Почти не разбирая дороги, она добирается до туалета и дрожит, опираясь руками на раковину. Голова болит невыносимо, и так тошнит, что уж лучше бы поскорее вырвало, но постепенно всё проходит. Она умывается прохладной водой, стирая косметику, стараясь избегать глаз, чтобы не размазать тушь, и вскоре успокаивается. Вытирая лицо бумажным полотенцем, она с удивлением смотрит на своё бледное растерянное отражение. - Хм, и что это было? – спрашивает она. – Никогда не страдала чертовыми мигренями, только этого мне не хватало для полного счастья. Она возвращается на своё рабочее место, усаживается за стол и включает компьютер, невидяще глядя в монитор. Голова все ещё немного тяжелая. Определенно всё это очень странно. Может быть, ей нужен доктор? Она чувствует небольшую сонливость и широко зевает, не успев прикрыть ладонью рот. Хотя от кого прикрываться, тут её никто не видит. Маленькая незаметная Донна. Надо бы наорать на кого-нибудь и обновить макияж. - Где моя сумка? – спохватывается она, начиная оглядываться. В огороженный стенками кусочек отведенного ей офисного пространства заходит Беатрис. - Вот, ты в кафетерии забыла, - говорит она, ставя сумку на стол. - О, спасибо, я как раз не могла сообразить, куда она делась, - говорит Донна признательно. - Ты заболела? - Да нет, просто голова закружилась, ерунда, в общем, - отвечает Донна беззаботно, доставая косметичку. - Ну, хорошо тогда, а то я слышала, сейчас появился какой-то новый летний грипп. - Что за ерунда? Грипп не бывает летом. - Не скажи. Я слышала, Клэр как раз вчера им заболела, поэтому отпрашивалась. - Я тебя умоляю! Клэр всегда говорит про грипп, когда у неё похмелье, - ехидничает Донна. - О, а я думала, только я про это знаю, - Беатрис радуется возможности посплетничать. – Могла бы уже что-нибудь новенькое придумать! - И не говори. Например, что у неё в Лидсе заболела бабушка или, что её похитили инопланетяне. - В инопланетян в наши дни поверят скорее, чем в больную бабушку, после всех этих призраков, роботов и Титаника над Букингемским дворцом. - Неужели и ты веришь в этот бред? – Донна никак не может понять, почему люди покупаются на явные фальшивки, представления со спецэффектами и попытки газетчиков взвинтить тиражи. – Вот скажи, ты сама видела эти вещи собственными глазами? - Нет, – признаётся Беатрис, - но подруга моей сестры Мириам видела Рождественскую звезду над Лондоном. - О, это всегда чья-то подруга, приятельница или знакомая продавщица, - презрительно машет Донна рукой. – Просто люди обожают сенсации и готовы поверить в любую чушь, лишь бы жизнь казалась им интересней. - Лесли из турагентства, ну, ты видела, я обедала с ней сегодня, клянется, что была неподалеку, когда был разрушен Биг Бен. - Моя приятельница Нейрис, когда напьётся, начинает клясться, что спала с Хью Джекманом! Ей тоже прикажешь поверить на слово? Они болтают по-дружески довольно долго, и на следующий день отправляются выпить кофе, а вечером пятницы идут в паб, где захмелевшая Беатрис льёт слезы, рассказывая Донне, что не знает, какого черта позволила себе втянуться в роман с женатым мужиком, который совершенно точно не собирается разводиться. - Всегда так, - всхлипывает она, - всегда! Почему так не везет? Почему я не могу найти кого-нибудь нормального? Просто красивого, веселого, богатого секс-бога, который увёз бы меня в Калифорнию, где мы жили бы в особняке с бассейном? Я что, так многого прошу? - А я, наверное, вообще никогда не выйду замуж, - говорит Донна почти безразлично. – Моя мать, во всяком случае, в этом точно уверена. Она допивает четвертый коктейль залпом и со стуком ставит бокал на стойку. Ух, крепкая штука! Голова немного кружится, но сейчас это очень приятно. Всё-таки она ещё молода, и неглупа, и не так уж дурна собой, и у неё лучший в мире дедушка, и вообще… Жизнь, возможно, не столь уж хороша, но всё-таки и не совсем паршива. Они выходят на улицу, окунаясь в теплые сиреневые сумерки, мерцающие всполохами городских огней, пахнущие бензином и оживлением в преддверие уикенда. Беатрис совсем раскисла, и Донна утешительно похлопывает её по плечу, собираясь сказать, что встретит она ещё кого-нибудь, возможно, не самого красивого и богатого, но хотя бы свободного. - Послушай, проверь газ на кухне, - почему-то говорит она вместо ободряющих слов, ловя краем сознания отблеск пламени и расплачиваясь за это уколом впивающейся в затылок боли. – А то будет пожар. - Чего? – спрашивает Беатрис, пьяно икая. – Какой пожар? Где? - Я… я не знаю, - произносит Донна медленно и растерянно моргает. – Что-то взорвалось, в смысле, может взорваться, но это не фиксировано, это можно изменить. Сегодня, кажется, сегодня ночью, может быть, завтра, если сместятся пределы, и снизится скорость расширения… Она замолкает от странного ощущения, как будто шла куда-то и вдруг уперлась носом во внезапно выросшую перед ней стену. О чём она говорила? В затылке начинает ныть. Нужно было остановиться на третьем коктейле, четвертая порция обычно лишняя и чревата сюрпризами. - Э, ладно, - говорит Беатрис, отчего-то поглядывая на неё с опаской. – А вот и такси! Донна не идет на её похороны, они ведь не были подругами. Так, болтали всего пару раз. --- Зима совсем тёплая, больше похожая на осень, но всё-таки Донна беспокоится за деда, сидящего, как всегда, на своём любимом холме с телескопом. - Скажи ему, чтобы шел домой поскорее, - велит мать. Но Донна на всякий случай делает пару сэндвичей и захватывает термос с горячим чаем. Возможно, она посидит немного вместе с ним, поглазеет на звезды. Она забывает дома шапку и надевает плотный капюшон своей куртки, намертво глушащий все звуки, как будто голову помещают в изолятор. Тишина Донне не нравится, в ней есть нечто настораживающее и опасное, словно что-то темное высунуло язык и всё слизало, съев голоса. Она зачем-то смотрит на свою тень на асфальте и вновь чувствует то странное, скребущее по затылку ощущение, а затем стена опять выстраивается перед ней, хочется разбежаться и проломить её, пусть даже разбив голову или упав в пропасть, от которой та отгораживает, спасет, защищает… Донна смаргивает и видит семенящего по улице пингвина в пуховом пальто. - Добрый вечер, миссис Хинкли, - говорит она. – Вы не могли бы переставить, наконец, свой мусорный бак? - И куда же мне его ставить? – спрашивает соседка угрюмо. - Куда угодно, хоть в собственную спальню, чтобы постоянно на него любоваться. Я-то уже успела насмотреться. Спасибо вам огромное. Уилфред радуется внучке, со вкусом жуёт сэндвичи и пьет чай, предлагая Донне посмотреть на небо. - Созвездия зимой самые красивые, - говорит он, делая приглашающий жест. – Взгляни, это Ригель, самая яркая звезда Ориона. Донна наблюдает голубовато-белое свечение, представляя, каким сильным оно должно быть, если его так хорошо видно с Земли. - А вот Бетельгейзе, - Уилфред чуть поворачивает телескоп и тычет в небо пальцем. – Ты знаешь, какая она огромная! Настоящий исполин. - Ага, в четыреста пятьдесят раз больше Солнца, - говорит Донна, всматриваясь в сияющее лицо красного гиганта, и ей кажется, что звезда пульсирует, будто подмигивая ей. - Откуда ты знаешь? – спрашивает Уилфред. - Читала где-то, - роняет Донна небрежно и отрывается от телескопа. – Пойдем домой, дед, а то мама будет ругаться. - Сильвия, благослови её Бог, всегда ругается, - вздыхает Уилфред. – Как ты сейчас, дорогая? Как настроение? - В порядке, - отвечает Донна, - я всегда в порядке. Ты же знаешь. - Ты иногда кажешься такой грустной, - произносит дедушка осторожно. – Ты счастлива? - Ну, в общем, счастлива. Просто иногда, - она задумывается, - иногда я боюсь, что так ничего и не сделаю стоящего в жизни. - Не говори так! Ты не должна так думать. Ох, Донна, если бы ты только знала!.. Он осекается, и вид у него становится виноватый и печальный. - Если бы я знала что? – спрашивает она. Дедушка прячет взгляд в кружке с чаем, шумно отхлебывает и только после этого отвечает: - Сколько всего замечательного ещё будет в твоей жизни. Это я и имел в виду. - Да, наверное, - протягивает она. – Хорошо бы, если так. Донна поднимает голову к небу, но без телескопа шитый блестками пояс Ориона теряется среди других созвездий. - Чувствуешь себя такой маленькой в сравнении со всем этим, - говорит она тихо. – Маленькой и ничтожной. Если бы я никогда не родилась, они бы этого даже не заметили. Уилфред берет её за руку и крепко сжимает ладонь, стискивая в сухих пальцах. Донна благодарно улыбается и встаёт, помогая ему подняться. - Почему ты хочешь, чтобы мы непременно уехали из Лондона на Рождество? – спрашивает она. - Просто причуда старого человека, - отвечает Уилфред. - Мама не согласится хотя бы из упрямства. Да и денег лишних нет. - На это должно хватить. На крайний случай я могу залезть в свои сбережения. - Ого, как ты серьёзно настроен, - усмехается Донна, поднимая термос с земли в ворсинках свалявшейся травы. – Это что, вопрос жизни и смерти? Ладно, нам пора, дома это обсудим. Они идут вдвоём под звездным небом, две крошечные фигурки, которые никто не разглядывает в телескоп. После традиционного ежевечернего скандала семейство Ноубл отправляется по кроватям. Донна видит во сне вспышку света сильнее той, что наблюдала на небе, в десять тысяч раз. Во сне она знает, что это – смерть Бетельгейзе, превращение звезды во сверхновую. Из-за гамма-лучей и потока космических частиц пострадает озоновый слой на Земле, но Донна знает, что можно было бы сделать, она могла бы записать информацию, передать её в Торчвуд или ЮНИТ, чтобы те сохранили её, и люди, которые будут жить через две тысячи лет, могли бы… - Ты ведь знаешь, что происходит? – снова раздается грустный вопрос. Она не различает лица, лишь смутно узнаёт голос. - Посмотри на меня. Донна, посмотри на меня. Она видит своё отражение и перед тем, как опять забыть всё, жалеет, что это зеркало не разбить. --- Весна, как щетка, чистит в городе воздух и разгоняет мрачные мысли. Настроение у Донны такое приподнятое, что, собираясь, она напевает себе под нос старую песенку, недавно услышанную в новом сериале. - Nobody can do the Shing-a-ling like I do Nobody can do the Skate like I do… Ain't nobody do it but me Nobody but me [3] Донна, пританцовывая, врывается в кухню, чмокает читающего газету деда в макушку, хватает с тарелки тост и, жуя его на ходу, устремляется к холодильнику. - Что это ты такая веселая? – спрашивает Сильвия подозрительно. - Просто так, - отвечает Донна, доставая бутылку с апельсиновым соком, и отпивает из горлышка. – Ледяной! – смеется она, и немного сока попадает ей в нос. – Класс! - Зачем ты пьешь такой холодный? – ужасается мать. – Горло простудишь. - Не простужу. Я крепкая! Yeah, I'm gonna spin, I do Ain't nobody do it but me, babe! Мам, я возьму машину? - А куда собираешься? - В центр. Прогуляюсь, пройдусь по магазинам. Погода-то сегодня какая отличная! - Ладно, - соглашается мать неожиданно, кажется, сегодня она настроена добродушно. – Надеюсь, ты хорошо время проведешь. Только позвони, если задержишься. - Спасибо, мамуль! – умилившись, Донна приближается к ней и целует в щеку, затем машет рукой на прощанье и выходит из дома легкими шагами. Она идет к машине, продолжая напевать, и птицы вторят ей своим мелодичным гомоном, а ветер развевает волосы, и, замечая своё отражение в ветровом стекле, Донна думает, что её шевелюра выглядит сейчас просто роскошно, как в рекламе. Бывают такие дни, когда тебе кажется, что всё удается. - Well, let me tell you nobody Nobody but me… Она опускает окно, чтобы чувствовать свежий ветер, заводит мотор и выезжает вперед. Какой-то лихач проносится мимо, едва не задевая её краем своей расфуфыренной спортивной громадины, в которой беснуется музыка, сотрясая вибрациями воздух. - Эй, совсем сдурел, что ли?! – орет Донна разъяренно, резко останавливаясь и высовываясь из окна. – Чтоб тебе пусто было! Но того уже и след простыл. Вот ведь козел, безмозглый придурок! Выдыхая сквозь зубы, Донна чертыхается, вновь включая зажигание. Руки чуть трясутся от пережитого волнения. - Докатается однажды, - зло говорит она, и в этот раз не чувствует никакой головной боли, слыша истерический скрип слишком поздно включенных тормозов, чудовищный грохот столкновения, скрежет сминаемого металла и затем – взрыв. Оба её видения схлестнулись, одно подтверждает другое, вселенная, компактно разместившаяся в её голове, говорит ей что-то, но Донна и без её подсказок знает всё сама. Настроение немного испорчено, но, впрочем, ненадолго. Приезжая в центр, она оставляет машину на платной парковке и отправляется по запруженной улице, ныряя в многолюдье и многоголосье. Этот калейдоскоп сейчас ей по душе. Окружающие кажутся расслабленными и веселыми, весна раскрашивает всех пастельными красками, смягчая обычную суетливость и озабоченную деловитость горожан. Донна неспешно гуляет, рассматривая пестрые витрины, покупает в одном магазинчике бирюзовый кардиган, а в другом длинный лиловый шарф, которым тут же обматывает шею, с наслаждением чувствуя ласковое скользящее касание шелка, а после съедает мороженое, сидя на лавочке и подставляя лицо солнцу, разбрасывающему на её коже новые веснушки. Светловолосая девушка, которую едва видно из-за груды пакетов в руках, цокает каблучками по асфальту и разговаривает по телефону, прижав трубку к уху плечом. Она садится рядом с Донной, и та слышит: - Ага, только что оттуда. Ты не представляешь себе, какая там распродажа! Господи, да я на сто фунтов обновила весь гардероб! Угу, и зимние сапоги. С натуральным! Слушай, ну что, я не отличу настоящий мех от искусственного? Езжай срочно, говорю тебе. Через час придет? Да пошли ты его к чертовой матери! У тебя таких Филов ещё будет выше крыши, а скидки сегодня последний день. - Простите, мисс, - обращается к ней Донна, когда та отключается, - что это за волшебное место, в котором такие скидки? Девушка усмехается и сообщает ей название и адрес. Донна благодарит и отправляется разыскивать свою машину. Она знала, что сегодня будет хороший день. Повернув зеркало заднего вида, она с удовольствием смотрит на себя, кокетливо поправляя шарфик. До чего прелестный цвет! Как у тех цветов, сорт которые называют “фиолетовыми звездами”. Пышные, махровые, с золотистыми сердцевинками, их вырастили в 1885 году, и все женщины, пришедшие на пристань провожать фрегат, на котором французы отправили в подарок американцам статую Свободы, держали в руках букеты из этих новых цветов. И день тогда был такой же солнечный, ясный, с разлитыми в воздухе надеждами… Донна понятия не имеет, откуда ей это известно. Должно быть, тоже прочитала в какой-нибудь книжке или увидела в кино. --- Пакеты весят целую тонну, и она счастливо кряхтит под их тяжестью, радуясь тому, как ей повезло. - Ну, не сто фунтов, конечно, - говорит Донна, открывая дверь своей машины, - но всё равно это что-то совершенно потрясающее! Надо позвонить Нейрис и сказать ей про розовые “Угги” за двадцать фунтов. Она как раз о таких мечтает. И я обязательно ей позвоню, - на её губах появляется коварная усмешка, - завтра! Она ужасно проголодалась, и теперь нужно подкрепиться, съев что-нибудь вкусненькое, чтобы этот замечательный день стал ещё лучше. Таким чудесным настроением хочется поделиться, и Донна решает встретиться с подругой и нажимает кнопку набора номера, выезжая на дорогу. - Элис, дорогая, какие планы на сегодня? Слушай, я в центре, не хочешь пообедать со мной? Да? Отлично! Дай подумать… Давай в “Голове королевы”, попялимся заодно на местных парней. Что? Ну, и пускай одни геи! - она звонко хохочет. – Все стоящие мужики в наше время играют за другую команду. Да не говори, не повезло, жили бы мы раньше…Погоди, у меня тут желтый, не хочу проскакивать. Эй, ты там, нечего мне бибикать! В детстве в машинки не наигрался?! Нормально я затормозила! Знаешь, на что себе нажми… Извини, Эл, я не тебе, а какому-то идиоту, который у меня на хвосте… Слушай, что я тебе покажу! Помнишь ту сумку, которую я смотрела? Нет, не в Selfridges. Нет, не бордовую. Нет, не с короткой. Да. Да-да-да, под крокодила! Так вот я сегодня… Ой, сейчас будет зеленый. Черт, опять зажигание барахлит, говорила же матери сто раз... Да хорош уже гудеть на меня! На бабушку свою гуди! Сердясь, Донна пытается справиться с машиной, когда вспышка загорается у неё в голове, её собственный светофор переключается на красный, и нервные окончания начинают искрить, как оголенные провода. Золотая воронка кружится вихрем, это ураган, несущий Дороти из родного Техаса в сказочную страну Оз, где есть “львы, и тигры, и медведи” [4], и летают гигантские осы, и хохочут жуткие красные паучихи, и раздвоенная, как змеиный язык, тень, поднимаясь из-под ног, набрасывается на тебя, щёлкающая зубами плотоядная пиранья, пираньи не живут в лесу, пираньи живут в лесу, они никого не боятся, разве что волшебника, чьего лица никогда не видно, он где-то прячется, не обращайте внимания на человека за занавеской. - Ненавижу добрых волшебников в сказках, - говорит женщина с копной светлых кудрей, - они всегда оказываются им. Донна. Так ты – Донна, - произносит она медленно со странной интонацией, - Донна Ноубл… - Тогда почему ты не знаешь меня? Где я в будущем? Телефон выпадает из повлажневшей ладони, руки беспомощно дергаются, и она выпускает руль, так и не тронувшись с места. - Что происходит? – шепчет Донна. - Я не знаю, - отвечает ей другая Донна обеспокоенно, - не было никаких предпосылок, ничего, способного спровоцировать появление трещины в барьере. Это ведь было умно – амнестический барьер, люди называют такое фуговой амнезией, это, по сути, бегство от себя, пока бежишь – ты живешь. Беги, беги!!! Боль такая, что слезы льются из глаз, и опять так жарко, термометр показывает жерло вулкана, ртуть сейчас выплеснется, пробив хрупкое стекло, нейронные волокна плавятся, как проволока, машина сзади исходит воем, пытается объехать, какой шум, Боже, какой ужасный шум, нужно собраться и ехать, собраться и бежать, моя голова, Боже, моя голова, эти прохладные руки на висках несут такое облегчение… - Посмотри на меня. Донна, посмотри на меня. Нужно посмотреть в лицо, которого не видно, и всё пройдет. Я снова вернусь в Техас и буду жить со своей амнезией долго и счастливо. Маленькой и ничтожной. Если бы я никогда не родилась, они бы этого даже не заметили. - Донна, посмотри на меня. No-no, no, no, no-no-no, no, no-no, no, no-no Na-no, no, na-no, no-no, na-no, no-no, no, no-no, no Nobody can do the Shing-a-ling like I do Well, don't you know I'm gonna skate right through Ain't nobody do it but me Nobody but me - Доктор, почему это происходит сейчас? – спрашивает она спокойно. – Что я знаю сейчас? Что известно мне из того, о чем я не должна знать после того, как ты заставил меня забыть и запер Вселенную на ключ? Он молчит. Нормальный, обычный, привычный мир уже почти вернулся. Доктор-Донна растворяется в золотом небытие. Донна Ноубл справляется с зажиганием и готова ехать вперед. Она ещё помнит, что за все это время не прошло даже нескольких секунд. Она уже не помнит, почему нужно подождать ещё, нажав на тормоз. Она ждет. Let me tell you, nobody Nobody Nobody Nobody Nobody Nobody but me Одна, две, три, четыре, пять. На шестой секунде под колеса её машины падает человек. То ли пьяный, то ли решивший покончить с собой. Этого она уже никогда не узнает. Она вскрикивает и теряет сознание. Скорее всего – успевает подумать кто-то в её голове – от облегчения. --- Она приходит в себя очень скоро и слышит, как кто-то стучит пальцем по стеклу, звук настойчивый и пробивается сквозь вату, которой набили голову. - Мисс, вы слышите меня? Вы в порядке? Донна открывает глаза и поворачивается туда, откуда раздается стук. Какой-то незнакомый темнокожий молодой мужчина. - Вы в порядке? – повторяет он встревоженно. - Я… я не знаю, - бормочет она тихо. – А что случилось? - Мисс, я вас не слышу! Откройте окно. Вместо окна Донна открывает дверь, неуклюже вылезает из машины и, оступаясь, падает, но мужчина подхватывает её. - Что с вами?! – восклицает он, крепко держа её в объятиях. - Вы не пострадали? - Нет, я… Я в порядке, - в голове постепенно проясняется, и она уже чувствует исходящий от него аромат одеколона, что-то древесно-сладкое, приятное. – Просто голова закружилась. Вроде, уже не кружится. - О, ладно, - говорит он. – Тогда вас можно отпустить? Донна обдумывает вопрос, потом отвечает без особой охоты, потому что чувствует себя в его объятиях неплохо и уютно: - В принципе, пожалуй, можно. - Э, ну, хорошо тогда, - он медленно опускает руки, глядя на неё. – Вы не волнуйтесь, он жив. - Кто? – удивляется Донна. - Человек, который бросился вам под колеса. Скорая уже едет. Она смутно помнит ужасный инцидент, и её передергивает. Она оглядывается и видит сидящего на земле молодого парня, вокруг которого столпилась куча народу. Часть людей посматривает на неё. - Кошмар какой, - говорит она. – Если бы я поехала, то его бы задавила. - Но вы, к счастью, так и не поехали, хотя был зеленый, - мужчина улыбается ей ободряюще, - как почувствовали что-то. - Да, - протягивает она задумчиво, - как почувствовала… - Вам нужно сейчас присесть и что-нибудь выпить. Чаю, кофе или чего-нибудь покрепче. - Давайте, - соглашается Донна, - я с удовольствием. - Э, я имел в виду… - Ой, простите, - она краснеет, чувствуя себя круглой дурой, - я подумала, что вы… - Да нет, я, в общем-то… Оба неловко замолкают, отвернувшись, а потом он произносит скороговоркой: - Здесь есть неподалеку один ресторанчик, так что, если вы хотите, то я могу… - Хочу, - говорит Донна быстро. – А где он? - Нужно немного проехать вперед, заодно поставить вашу машину куда-нибудь. Только не уверен, что вам стоит сейчас садиться за руль. Но, если дадите ключи, то я поведу. Донна кивает, потом соображает, что ключи в машине. Она делает ему знак, и они забираются внутрь, где он садится на водительское место. - Шон Темпл, - спохватившись, представляется он. – Вас как зовут? - Донна. Донна Ноубл. - Какое красивое имя, - он улыбается и протягивает ладонь для рукопожатия. Рука у него большая, как лопата, и она тихонечко хихикает про себя, подумав об этом. - Спасибо, - говорит она, - за комплимент моему имени. Ну, и за всё остальное. - Я же не сделал ничего, - смущается он. - Да? А у меня такое чувство, как будто вы меня спасли. - Боюсь, что это, к сожалению, не так. - А у меня всё равно такое чувство. - Тогда я рад, - он смущается ещё больше и включает зажигание. – Поехали? - Поехали, - соглашается Донна. Ей бы, наверное, достать косметичку или заглянуть в зеркало, чтобы проверить, как выглядит, но она слишком устала, переволновавшись. Ну, и ладно, как выглядит, так и выглядит. Она украдкой смотрит на своего нового знакомого, сидящего за рулем с таким трогательно сосредоточенным видом, что она начинает думать о том, как звучит сочетание Ноубл-Темпл или Темпл-Ноубл, и опять хихикает, как шестнадцатилетняя школьница, накрасившаяся пожарно-красной помадой. После этого она думает о том, сколько в городе психов, которые лезут под колеса, и как же ей повезло, что она не успела поехать, а то бы задавила несчастного придурка. Потом она открывает окно и делает глубокий вдох, чувствуя, как отпускают душные кольца напряжения. Весенний ветер залетает в салон и путает её волосы. Конец [1], [4] Из фильма “Волшебник страны Оз” [2] “Должны ли мы сказать, что отпечаток ноги вспоминает ногу, которая сделала его?” Из книги психолога и математика Чарльза Спирмэна. [3] The Human Beinz “Nobody but me”, звучит в американской версии сериала “Офис”. “Огни Святого Эльма - это электрическое свечение, которое порой окружает высокие, заостренные объекты при приближении грозы. Это явление долгое время было своего рода знамением божественного вмешательства среди моряков, поскольку возникало при штормах; для команды корабля призрачное свечение символизировало направляющую длань Святого Эльма, покровителя моряков”, из статьи о загадках науки.