Победа

Она всё еще жива. Осознание приходит не сразу. Вроде всё как обычно, но страх ледяной рукой крепко держит за горло, мешая дышать. Паника накрывает с головой, но внешне все как обычно. Черный фургон, скрывающий ото всех тайны ФБР. Алекс дышит очень медленно, покручивая между пальцами монетку. Оуэн будет тут с минуты на минуту. Монетка давно согрелась в теплых ладонях, обжигающе горячая, она, тем не менее, приносит успокоение. Приглушенный свет скрывает все, и необыкновенная тишина накрывает душу. Алекс не молится. То ли не умеет, то ли забыла как. Раньше умела. Точно помнит — умела. А теперь нет. Слова о помощи нельзя обращать к тому, во что не можешь поверить. Все зло, что происходит вокруг — люди. Как, впрочем, и добро. Внутренние часы отсчитывают время. Время что она никогда уже не вернет. В эту самую минуту её друзья где-то там. Возможно, в бункере и пытаются обыграть террористов, а может уже разошлись по своим комнатам. Каждый со своей болью. Каждый со своим страхом. Или… может в баре? Мысль обрывается с тихим щелчком двери. — Я задержался, прости. Она не бросается к нему в объятия, но протягивает руку и крепко-крепко сжимает его длинные пальцы. Он садится напротив и замолкает. Им нужно время. Обсуждение планов затягивается. Полночь царапается по крыше фургона в образе какой-то ночной птицы. Алекс первая поднимает глаза от бумаг и внимательно прислушивается. Оуэн еще немного, будто по инерции, говорит и тоже замолкает. Тихо. — Ты уверен? — четко, но очень тихо говорит она, и Холл бросается вперед, пытаясь в несколько секунд вместить кучу слов успокоения, но вдруг обрывает себя и фургон погружается в тишину. Чтобы он не сказал — ничего не изменить. Там, за пределами этой машины мир, в котором такой как он обязан защитить такую как она. В итоге все с точностью наоборот. Она вытаскивает его. Она идет с высоко поднятой головой навстречу тому, что пугало его до ледяных судорог. — Ты справишься. Он верит в нее. Все верят в героя Алекс Пэриш. Она символ. Давно им стала. За каменной маской её лица невозможно понять, что на самом деле происходит в душе суперагента ФБР и ЦРУ. Но он знает. Оуэн слишком хорошо знает, что за этим каменным безразличием прячется то о чем она никогда и никому не признается. Не признавалась. В его голове всплывают воспоминания их разговора в баре, когда она вдруг сказала — Я тебе верю. Так просто и легко, как иные говорят о погоде или скидках в супермаркете за углом, но Оуэн знал, в их среде такое признание сродни признанию в любви и даже больше. Доверие оперативника почти невозможно заслужить и потеряв его лишь раз — никогда не вернуть. Тут либо-либо. И она ему верила. Алекс смотрит ему в глаза, будто тоже вспоминает что-то. Общее или свое личное — не важно. У них осталось от силы полчаса, и надо будет расходиться. Они молчат. Холл поглаживает тыльную сторону её ладони чисто механически, задумавшись, полностью уйдя то ли в воспоминания, то ли в планы на будущее. А Алекс чувствует. Она всегда была такая. На излом. Все в ней кипело и бурлило. Живая. Она была живая, и это чувство плескалось даже на кончиках пальцев. Это не было похоже на сиюминутное решение. Алекс не подалась ему навстречу спонтанно, а он не из-за вмиг вспыхнувшего возбуждения притянул её к себе. Нет. Они давно это решили. Просто не было подходящего момента. — У тебя почти нет шрамов, — шепчет она на ухо Оуэну и тот кривит губы, пытаясь начать рассказ, но обрывает себя и так же приглушенно парирует: — Зато у тебя на двоих. Проводит кончиками пальцев по рубцам на плече, на боку, узкому шраму на груди. Алекс прикрывает глаза и оказывается во власти его рук и губ, его тела. С ним безопасно. Сорок минут — предельный срок. Оуэн поправляет прядь волос Алекс, чуть задерживая ладонь у шеи, а она в ответ целует его в уголок губ. Они не прощаются, и она не оглядывается, покидая безопасное нутро фургона. Возможно, сегодня она встретит всё-таки свою смерть. Никто не знает. Но если и так — у нее есть человек, которому она всецело доверяет. Это ли не победа?