Фортепиано

— Сальери, зачем вам это понадобилось? — поинтересовался Моцарт, проводя пальцем по черному лаковому боку фортепиано. Посмотрел с любопытством на тонкий слой пыли, покрывшей палец, и сдул её в сторону чёрного камзола и его обладателя. — В этой половине кабинета слишком темно, — пояснил Сальери, осматривая громоздкий инструмент. — Да и камин непозволительно близко. Я думаю, что напротив окна оно бы лучше смотрелось. — Так в чём же проблема, мой друг? Сальери попробовал сдвинуть фортепиано и вскоре отступил за тщетностью попыток — музыкальный агрегат монолитно стоял, гордо сверкая лакированными гранями. — Проблема в том, Моцарт, что все слуги в данный момент заняты подготовкой к приёму, устраиваемому моей женой. И на который, кстати, мы с вами должны успеть. А передвинуть инструмент надо сегодня. Моцарт скептически посмотрел на собеседника и уже открыл рот, но Сальери опередил его: — ...потому что я пообещал Терезии сделать это ещё вчера. Моцарт сочувственно кивнул, сражённый силой аргумента: — Да, гнев жены — это воистину страшно. Сальери сдержал нервный смешок и снова стал примериваться к гладким бокам фортепиано. — Хотя, возможно, вам не понять. — О нет, я вас прекрасно понимаю, — проникновенно заверил Сальери Моцарт и решительно закатал рукава. *** — Сальери, возьмите чуть левее. Ещё полфута — и угол фортепиано встретится с тем высоким растением. Вы же не хотите получить буквальное воплощение «рояля в кустах»?.. — Это драцена, Моцарт. Опустите свой угол, отдохнём. Они одновременно выпрямились, вытирая лоб и тяжело опираясь на фортепиано. Сальери улыбнулся, глядя, как красный, вспотевший Моцарт снимает с себя камзол, небрежно бросая его на кресло. — Зря вы это сделали, он прекрасно гармонировал с цветом вашего лица. Моцарт с досадой махнул рукой, снова подходя к инструменту. *** — Поздравляю вас. — С чем, Сальери? — Вы разбили неубиваемую вазу. Она слетала с полки столько раз, сколько у меня детей, но её всегда успевали ловить в последний момент. Вы сумели нарушить семейную традицию. — Простите. — Не берите в голову, — Сальери подошёл к окну, наслаждаясь идущей из него прохладой. — Давайте просто побыстрее покончим с этим. На этот раз фортепиано сдвинулось едва ли на дюйм — почти сразу со стороны Моцарта донёсся раздражённый вздох, и инструмент тяжело опустился на ковёр, натужно заскрипев. — Нет, не могу! — Моцарт, я ценю вашу бескорыстную помощь, но надо всё-таки доделать начатое. Да и потом — перемещение тяжёлых предметов не должно пугать мужчину. — Вы несправедливы ко мне, Сальери. Мне давно не доводилось держать в руках что-то тяжелее скрипки, — произнёс Моцарт, рассматривая покрасневшие пальцы, пока Сальери переводил дух. — Кстати, ещё один фут — и удерживать скрипку на моём плече этим вечером придётся вам. Не хотелось бы расстраивать несравненную Терезию. — Боюсь, ещё одна любимая ваза моей жены — и играть вам для неё уже не придётся. Моцарт взглянул на улыбающегося Сальери и покачал головой, смешно передёрнув плечами. — Если вы так не верите в мои силы, следующий фут кабинета я полностью предоставляю вам! Шутливый полупоклон встретился с укоризненным смешком, и путешествие фортепиано продолжилось. — Мне кажется, ваш инструмент живой, — пропыхтел Моцарт, силясь вытащить из-под ножки носок туфли. — Ни разу не встречал столь злобно настроенное фортепиано. — Вам виднее, в последний раз по дружбе настраивали его вы. Моцарт поднял голову, увидел ухмылку на лице Сальери и фыркнул. — И к слову о «злобно настроенных»... — Сальери сел на крышку объекта их мучений и стал растирать уставшие руки. — Я тут вспомнил забавный случай. Не так давно мы с Микаэлем... Майклом Келли, — пояснил Сальери, встретив недоумённый взгляд Моцарта. — Так вот, мы однажды вечером сидели на берегу Дуная, я показывал ему наброски к «Тарар» и пел одну из арий. Тут я заметил, что он взглянул на реку, и глаза у него вдруг расширились. Я медленно повернул голову и увидел, что по чёрной глади к нам плыл огромный кабан. Явственно не с дружелюбными намерениями. Мы с Майклом, не сговариваясь, понеслись изо всех сил в сторону недалеко стоящего от берега кабаре. Довольно досадно вышло — и вино, и партитуры остались на берегу. Славное вино было, жаль, что досталось кабану. Моцарт хохотал в полный голос, вытирая слёзы с глаз и стуча кулаком по гулкому верху фортепиано. — Не отбейте себе руку! — заботливо посоветовал Сальери. — Нам осталось ещё полкабинета. *** Молчанием путь фортепиано сопровождался недолго — Моцарт вскоре нахмурился, и знакомое Сальери упрямое выражение появилось на его лице. — Я хочу услышать, как вы поёте, Сальери. Тот покачал головой. — В другой раз. — Но обещаете? — Обещаю. Моцарт кивнул, снова сосредотачиваясь на поставленной перед ними задаче. *** Последние несколько футов были преодолены с огромным трудом, но фортепиано наконец встало у стены, издав напоследок чуть слышный мелодичный стон. Сальери в задумчивости почесал заросший подбородок. — Ну вот и всё. Хотя стойте, Моцарт. Давайте сдвинем его вправо, чтобы свет из окна лучше падал. Моцарт что-то проворчал себе под нос, снова берясь за отполированные до блеска грани. — Подтолкните-ка его сюда. — Антонио, осторожно! У фортепиано покосилась ножка, и Сальери вскрикнул, хватаясь за ладонь правой руки. Моцарт кинулся к Сальери, который, хмурясь от боли, ощупывал руку. — Жаль, — сквозь зубы пробормотал он. — Зря тащили. — Да чёрт с ним, с фортепиано! Как ваша рука? Беспокойство Моцарта читалось во всем: во встревоженном взгляде, в напряжённой позе, в сжимающих судорожно манжеты рубашки Сальери пальцах. Его лицо было так близко, что Сальери опешил, забыв сострить про вырвавшееся нечаянно имя. — Да что с вами? Я всего лишь прищемил пальцы, не стоит так переживать. Лицо Моцарта оставалось грустным. — Но вы теперь не сможете сегодня сыграть. — Сыграть я не смогу уже по нескольким причинам, главной из которых является поломка самого инструмента, — Сальери бережно, но твёрдо отцепил пальцы Моцарта от манжет. — С рукой всё будет хорошо, не беспокойтесь... Вольфганг. Брови Моцарта дёрнулись вверх, и он застыл, покачиваясь с пятки на носок и едва заметно двигая губами — словно пробуя звуки своего имени на вкус. В атмосфере что-то неуловимо изменилось, будто прозаичное перетаскивание фортепиано разломало сам миропорядок этого кабинета, в котором каждый предмет стоял на раз и навсегда определённом для него месте. Связи между вещами перепутались, сплелись в клубок и укоряющим отблеском свечи отразились на осколках вазы. Даже отношения хрупкой дружбы были будто перекроены и сшиты заново нитками другого цвета. Наконец Моцарт очнулся, неловким жестом снова протягивая руку и дотрагиваясь до пальцев Сальери, лежащих на крышке фортепиано. — Зато теперь вы сможете спеть, — сказал он, глядя как-то странно исподлобья. Сальери с притворной грустью вздохнул, ощущая себя немного не в своей тарелке. Моцарт улыбнулся. «Грета, — возмущённо крикнули внизу, — кто так суп варит!» — «Я! Это у тебя котелок не варит, турнепс ты недозревший!..» Сальери подавил смешок. — Спеть? И вам меня не жалко? — поинтересовался он, рассматривая пострадавшую руку. — Нисколько. — Тогда с вас три скрипичных сонаты вместо двух. — А как же мой неоценимый вклад в переносе вашего деревянного монстра? — Моцарт подмигнул Сальери, бросая ему камзол и надевая свой. — Торгуетесь, Вольфганг? Не подозревал за вами такой... меркантильности. — Антонио, недозревший вы турнепс!.. — Вы так вежливы, дорогая Грета. Моцарт засмеялся, уткнувшись лицом в плечо Сальери; его парик щекотал шею. Сальери нерешительно приобнял Моцарта и дружески похлопал по спине: — Ну-ну, мой друг, не плачьте. Я верю в ваше сочувствие. Моцарт пихнул его коленом и отстранился, рассматривая покосившееся фортепиано и осколки вазы. Он заложил руки за спину, сделав несколько шагов в сторону камина. — Чем-нибудь помочь? — серьёзно спросил он. — Вы свободны завтра вечером, Вольфганг?.. — Совершенно. Сальери открыл дверь, ведущую в коридор, и обернулся: — Тогда помогите мне прикончить бутылку вина. 1723 год был, пожалуй, слишком урожайным. А сейчас пойдёмте скорее, Вольфганг, нас уже ждут. — Антонио, вы золотой человек! — А ведь только недавно был турнепсом... Они шли к лестнице, ступая по песочного цвета ковру. Снизу, из гостиной, доносились отдельные фразы, чей-то женский голос воскликнул, смеясь: «Да вы шутите, герр Бомарше!». Поминутно хлопала входная дверь, и слуга громко объявлял имя очередного гостя. Даже здесь, на втором этаже, чувствовались запахи табака и запечённой утки; Моцарт с явным удовольствием принюхивался, спускаясь по ступеням. Тут он повернулся к Сальери: — Так значит завтра? Вы, я и вино? — Вы совершенно правильно поняли. — Но как же фортепиано?.. — Возьмём четвёртым, — благодушно сказал Сальери. — Гость, который молчит и слушает — самый лучший гость. Моцарт ударил ладонью по перилам и сбежал вниз. Облокотившись на шар опорного столба, он посмотрел на неторопливо спускающегося Сальери. — С вами абсолютно невозможно разговаривать серьёзно, — сказал он. — О, серьёзно я могу только пить и признаваться в любви. Часто одно от другого неотделимо. Они взяли с серебряного подноса бокалы с шампанским и сделали первый шаг к шумному сборищу. Моцарт жестом попросил Сальери приблизиться и, когда тот наклонился, шепнул ему в ухо: — Что ж, завтра ваши слова и проверим.