Последние драконы

День, ознаменовавшийся ясным небом и первыми признаками весеннего потепления, обещал быть непростым для Джона. Сомнения, преследовавшие его до самой точки невозврата, не отступили и сейчас. Но Джон постарался упрятать их на дне беспокойного моря своей души. Он уже привык, что море это постоянно штормило, и не ведал пока, где найти ему спокойствия. Даже наступившее сейчас время, которое все называли мирным, для него прежде всего было послевоенным. А слово это всегда означало незажившие раны. Неунятую боль. Сегодня его собирались провозгласить правителем Семи Королевств, и Джон не мог сказать, что рад этому, несмотря на то, что сам согласился. Он никогда не видел себя в роли короля, но реальные права на Железный Трон всю жизнь принадлежали именно ему. И когда это в один момент нависло над ним — отступать было некуда. Человека, провёдшего тысячи верных соратников через всю войну и в итоге выигравшего её, хотели видеть королём. И шестое чувство нашёптывало Джону о долге, который он взял на себя ещё в стенах Винтерфелла, и который теперь возрос до предела. В его силах было не допустить очередной игры в престолы, грозившей окончательно подкосить и так расшатанное королевство. Когда большинство избирает одного, следует хвататься за преподнесённую возможность, пока это большинство не разделилось, избрав нескольких других, и не перегрызлось окончательно. Поначалу он готов был уступить Дени, ведь по-честному ему и даром не нужен был этот треклятый Железный Трон, одним своим существованием разрушивший немало жизней. А она осознанно шла к нему годы. Джон опасался её реакции на правду о своём происхождении, к нему приходили разные мысли, вплоть до того, что Дейенерис захочет его смерти. Сейчас это казалось сущим безрассудством, возникшим от отчаяния и обречённости, неизменно граничившими с перевернувшейся с ног на голову жизнью. Но тогда... В какой-то миг он осознал, что рано или поздно Дейенерис должна узнать. И взвалил эту ношу на Тириона, отдав тому свиток с доказательством. Возможный удар карлику пришлось бы принять на себя, но удара не последовало. И это очень многое сказало Джону о Дени. Позже он стойко вынес их непростой разговор, будучи к нему готовым, но всё ещё неуверенным, как следует поступить дальше. Однако Дейенерис, поразмыслив какое-то время, сама потребовала, чтобы он объявил на весь мир о своём настоящем имени. Признавая его право на престол, она отступила скромно, но не потеряв достоинства. Джон был поражён, не веря, что Дени отказывается от того, что было предназначено ей. То, что не позволяло ей сдаваться и через боль, испытания, потери привело в Вестерос, с порога встретивший её мраком самой губительной из всех войн. Вознаграждение за пройденный путь, в последний миг перешедшее в руки Джона Сноу, бастарда Винтерфелльского, каким-то совершенно неведомым образом обратившегося Джейхейрисом Таргариеном. И судьбами сыграл всего-то клочок пожелтевшего пергамента. «Уж лучше бы его сожгли прежде, чем всё открылось мне», — довелось подумать Джону в сердцах, и мысль эта его нисколько не смущала. Меньше знаешь — спишь крепче. В его случае такое правило было как никогда уместно. Но что об этом говорить, когда поздно? — Ты не пожалеешь об этом? — вопрос, который он задал Дейенерис, наверное, с сотню-другую раз. — Я не передумаю, — ответ был твёрже камня. — Вот что главное. Выбор есть выбор. Я сяду на Железный Трон, а законный сын моего брата останется в глазах людей бастардом? Это справедливо, как ты считаешь? Ему нечего было сказать. Дени... Она много думала о справедливости. Не в последнюю очередь потому, что стремилась искоренить помыслы о передавшемся по крови безумству отца. Обвинения в безумии, свойственному Таргариенам, для неё были величайшим из возможных оскорблений. Джон помнил всё, что рассказывали об Эйрисе, но в своей жизни знал только двоих Таргариенов: её и себя. И делать выводы предпочитал на собственном опыте. — Я не способна оставить наследника. Ты понимаешь, Джон? — последний и беспроигрышный довод, ставший козырем в её рукаве. Прикосновение к его щеке, почти физическая боль, отразившаяся в безмятежной глади моря её глаз и суровая правда. — Кого бы я ни назначила преемником, наследие крови всегда было важно, всегда ценилось больше. Раздоры последуют, они неизбежны. Только пройдя через нашу общую войну, я поняла, какой ценой достаётся мир. Хотя думала, что всегда знала, как сложно его удержать. А умереть, оставив своё королевство на произвол судьбы, — значит вернуться из конца в начало. Непростительная ошибка. Эту битву Дейенерис выиграла, а Джон оказался повержен. На том споры были закончены. Она уступила, а перед ним замаячил престол. «Были же вы Королём Севера — стало быть, уже знаете, каково это, и трудностями вас не напугаешь», — обронил в поддержку его будущий десница, ставший таковым по согласию всех трёх сторон. Дейенерис разумно заметила, что не стоит лишать Тириона его призвания лишь потому, что роль её несколько поменялась. Тирион возражать не взялся, а Джон просто был благодарен за то, что мудрый карлик достался ему в десницы, заменив Лукового Рыцаря, которого более не было здесь. Всякая война оканчивается поредевшими рядами — первый урок, преподносимый как поражением, так и победой. Джон вышел на балкон, наслаждаясь прохладным порывом ветра, прояснявшим разум. Весеннее солнце приветствовало его с небесного простора, подмигивая ослепительными лучами и словно обещая, что всё будет хорошо. Но Джону уже пришлось усвоить, что мир, в котором он жил, был слишком обманчив. Наверняка он простоял бы вечность на этом балконе, если бы не раздавшийся стук в дверь. Глухие короткие удары по дереву подействовали отрезвляюще, молоточком выбив из головы все лишние мысли и напомнив отзвуком из реальности, где он находится. Джон разрешил войти. В сей утренний час его решил навестить не десница, не прислуга и не кто-либо из придворных, а та, чью должность при дворе он сам не мог определить. Дейенерис в покои не вошла, а будто вплыла по воздуху — медленно и бесшумно, держа в руках какой-то свёрток. Как и всегда, она выглядела безукоризненно: одета с иголочки, волосы старательно заплетены, пальцы украшены перстнями с драгоценным камнем. Джон невольно подумал, что у него самого не выходит держать такой по-королевски величественный вид, да он и не старался, если признать честно. У Дени это было в крови, а ему, по-видимому, не перепало. И всё же, несмотря на всю её внешнюю бодрость, Джон непроизвольно силился разглядеть печаль в дивного цвета глазах. — Я велела вышить это для тебя, — Дейенерис развернула на свёрток ткани на отполированной поверхности стола, и Джон увидел чёрный кожаный дублет, расшитый тончайшей багровой нитью — лишь приглядевшись, можно было увидеть, что весь узор состоит из драконов, чьи лапы и хвосты переплетались друг с другом. Они напоминали рисунки из библиотечных книг, которые Джону доводилось видеть ещё в Винтерфелле. — В цветах дома Таргариенов. Тебе нравится? Джон видел мрачную красоту, одновременно завораживающую и пугающую. Ему почему-то вспомнился чёрный дым от огня и брызги крови среди него в воздухе... Нет, от таких мыслей следовало избавляться; голос войны не затих ещё, но нужно было его заткнуть в своей голове. — Мне нравится, — кивнул он, взяв дублет в руки, чтобы получше разглядеть. — Спасибо. Ты хочешь, чтобы я надел его на... свою коронацию? — Именно, — Дени подошла к нему и поправила выбившуюся чёрную прядь. — В тебе узрят короля, не сомневайся. Хорошо, если бы узрели. Потому что Джон не собирался закатывать пиры в свою честь и устраивать громкие церемонии: ему это претило. Провозглашение виделось ему делом сугубо символическим. Он даже отказался от короны, о чём тоже пришлось поспорить, и здесь Джон был непреклонен. — На севере меня признавали и без короны, — отчеканил он тогда на все возражения как Дени, так и своего десницы. — Корона — это всего лишь позолоченный кусок железа. Дерева. Чего угодно. Она не определяет личность. Он уступил лишь в одном: принять венец от септона в день коронации. В остальное время подчёркивать свою венценосность представлялось чем-то несущественным. Джон взглянул на Дейенерис и провёл пальцем по искусной вышивке — мелькнула мысль, что драконы лучше смотрелись бы не красными, а серебряными. Как её волосы. Дени и Драконы в его глазах всегда будут чем-то неразделимым.

***

Она явилась к нему поздним вечером, хотя Джон не просил об этом. Дейенерис сама решила, что так нужно. Он не препятствовал. День выдался непростым, и ничего не хотелось больше, кроме как побыть с нею наедине. С нею он отдыхал душой и телом. Дени вошла, когда он допивал остатки вина в своём кубке, сидя на кровати в одних только штанах: в комнате было жарко от разгоревшегося камина, внутри которого навевало уют задорное потрескивание огня. Ничего не говоря, она поставила свечу на прикроватный столик, сбросила с плеч накидку и забралась к нему на постель, тут же принявшись заботливо растирать плечи и спину. Приятная дрожь разошлась по телу Джона оттого, как ловко её умелые пальцы нажимали на кожу, как по наитию задевая все нужные точки. Услышав вырвавшийся у него довольный вздох, Дейенерис остановилась, чтобы затем заменить пальцы губами: их прикосновение легло аккурат между лопаток, разгоняя по крови жидкое пламя. Джон отставил кубок и обернулся к ней, намереваясь поцеловать, но Дени в последний момент ускользнула, и его губы прошлись по нежной коже её щеки. — Нужно ли мне теперь обращаться к тебе «Ваша милость»? — вдруг спросила она, блеснув потемневшими в ночи глазами. — Нет. Мы ведь не на людях, — пожал плечами он и, подумав, что это звучит недостаточно мягко, добавил: — Для тебя я всегда буду Джоном. Она улыбнулась, чуть опустив голову. — Хорошо. Я пришла поговорить. — В самом деле? — нехорошее предчувствие спустило Джона с небес на землю; он недоумевал, почему Дейенерис столь жестоко распалила его, чтобы затем лишить удовольствия. — Мы можем отложить разговор на утро? — Нет, не можем, — она чуть отодвинулась и скрестила ноги, положив руки себе на колени. — Утром меня уже здесь не будет. — Что? Ты покидаешь Королевскую Гавань? Предчувствие не обмануло Джона, и он понял, что Дени, вероятно, попыталась задобрить его, чтобы он беспрепятственно отпустил её — пока неизвестно куда. Но никакие ласки и уговоры не заставили бы его так просто дать ей уйти. Именно в то время, когда они наконец смогли вздохнуть свободнее, не опасаясь за свои и чужие жизни, и позволить всем ранам постепенно затягиваться. Джон не представлял, что она внезапно захочет разделиться. В тот же день, когда он стал королём... — Ты выполнил своё предназначение, — она взяла его за руку, переплетя их пальцы. — А у меня ещё остались незавершённые дела. Я ни разу не проведала Миэрин с тех пор, как приплыла в Вестерос. Я оставила город в чужих руках, но по-прежнему ответственна за него. И сейчас, когда всё наконец разрешилось здесь, я смогу наконец полететь туда. — Полететь? То есть, ты полетишь на Дрогоне, не взяв с собой ни свиту, ни охрану? — Я больше не королева и свита мне не положена, — напомнила ему Дейенерис, всем своим видом, однако, показывая, что и разрешение Джона ей не положено тоже. Ей стоило только сесть на спину своего дракона — и она становилась свободной от всего остального мира. Джон не мог разобраться, что чувствует по этому поводу. После потери второго брата Дрогон стал беспокойным и прекратил подпускать к себе кого-либо, кроме Дени. Временами Джону даже казалось, что дракон дичает. Но вместе с этим приходило осознание, что у такого свирепого существа тоже в сердце живёт боль, своя, лишающая покоя. И никто не может сказать, слабее ли она людской иль сильнее. Джон старался припоминать это себе каждый раз, когда его брала досада оттого, что ему больше не испытать полёта. Правда, Дейенерис говорила, что нужно просто подождать. А как долго — знать невозможно. — Это слишком опасно, Дени. Ты уверена, что в Миэрине тебя встретят так же дружественно и уважительно, как провожали? — Мне нечего бояться, — она сверкнула глазами, и Джону показалось, что в его сторону только что метнули молнию. Дейенерис не любила, когда намекали на её слабость. Но ей стоило бы увидеть, что за этим кроется его вечный страх потерять дорогое. — Там по-прежнему есть верные мне люди. — И там ты по-прежнему королева, — он пристально посмотрел мне в глаза. — Именно поэтому я и отвечаю за город, — понизила тон Дейенерис. — Я понимаю, что всё изменилось и тебе нужно свыкнуться. Но наши земли разрушены, в то время как где-то за морем Миэрин процветает. И мне необходима твоя поддержка. Сейчас не время сбегать от меня, Дени. Она вспыхнула, возмущённо захлопав светлыми ресницами, к белой коже прилила кровь, и Джону на миг показалось, что в ней вот-вот зародится пламя. Ей сильно не понравились его слова. — Называешь это побегом? Подумай, кто был рядом и помогал тебе всё это время. Я многим пожертвовала в этой войне. Но, видимо, недостаточно многим. Он не успел молвить и слова, как Дейенерис встала с кровати, спешно подхватив свою накидку и скрылась за дверями, сухо пожелав ему доброй ночи. Вздохнув, Джон налил в кубок остатки вина из графина и выпил почти залпом. Он мог бы, конечно, догнать Дени, но сам был раздражён неудавшимся разговором, и ничего хорошего бы из этого не вышло. Резко брошенные ею слова задели его за живое; хотелось верить, что они были сказаны сгоряча и Дени не считает на самом деле, что он не ценит её. Во всём мире не было человека ближе для Джона, и от одной мысли, что, прилетев в Миэрин, она не захочет уже возвращаться... Он ощущал отчаяние напополам с яростью, заставлявшей дрожать руки. Дени мало рассказывала о Миэрине, да он и не спрашивал, совсем не до того было в их постоянном круговороте событий. А стоило задуматься, не ждёт ли её там кто-то. Навязчивое опасение готово было изгрызть ему изнутри череп подобно голодной крысе; так и вышло бы, не залей Джон свою горечь вином. В его правах было запретить Дейенерис покидать Королевскую Гавань. Но решение не ограничивать её свободу вопреки своему желанию закалилось у Джона прочной сталью. Он совсем позабыл, какой впервые встретил Дейенерис — решительной, как летящая стрела, непоколебимой, словно каменная стена... Он позабыл и о том, кому из них в итоге пришлось уступить. И пусть они сблизились хоть в тысячу раз, эти качества от Дени никуда не делись. Подавлять их — всё равно, что пытаться обуздать рассвирепевшего дракона. Джон усмехнулся этому сравнению. Да, ему бы стоило сначала оседлать Дрогона, а потом уже проявлять настойчивость. Драконы... Он часто думал о них перед сном. Остался лишь один, и Джон знал: душа Дейенерис болит за него, как за кровного ребёнка. Однажды она поделилась с Джоном своей надеждой на то, что Дрогону больше никогда не придётся участвовать в битвах. В прошлых он был не единожды ранен, пусть от каждой давно оправился, но с гибелью Визериона и Рейегаля ценность его возросла в разы. Джон знавал истории времён Танца Драконов: немало этих прекрасных, но опасных существ погибло от рук людей. Сила драконов не обещала им неуязвимость. Он на всю жизнь запомнил, как в первый и последний раз оседлал Рейегаля, названного в честь его отца. Тогда его охватили невероятный восторг и чувство прилива сил. Связь дракона и наездника ощутилась мгновенно, и ничего более захватывающего он не испытывал в жизни. Страх перед высотой испарился, не успев возникнуть. Джон не думал — на размышления времени не было — просто знал, что на всю жизнь обрёл своего дракона. Но предсказателем он не был. Вместо «всегда» Джону было отведено всего-то короткое мгновение. Рейегаль пал, сражаясь со своим умерщвлённым и заново поднятым братом. Джон чуть не разбился насмерть, когда драконы в смертельной битве сошлись в воздухе. Если бы не вмешательство Дрогона, заставившее их приземлиться, его не спасло бы даже чудо. Уже с земли он наблюдал последние минуты истерзавших друг друга драконов; пламя взяло верх надо льдом, но ужасающие раны не позволили Рейегалю пережить этот бой. Джон множество раз вспоминал те события и неизменно возвращался к одному вопросу: «Каким неудачником надо быть, чтобы оседлать дракона и потерять его в тот же день?» Зато Дейенерис думала иначе. Она называла его самым храбрым, прижимая к себе, пересчитывая губами его шрамы, изо всех сил утешая и его, и себя. Джон по сей день был благодарен ей за то, что не дала ему упасть духом, хотя сама была к этому близка. Одной ночью Дейенерис высказала свои предположения о сохранившихся драконьих яйцах, которые стоило поискать. Джон мало верил в успех этой затеи, но не сомневался, что она попробует и в своих поисках может забрести далеко. Поэтому посоветовал Дени ни в коем случае не лететь в Край Теней. На что она лишь рассмеялась. Воспоминание о её улыбке вытеснило из Джона прежний гнев. Да и был ли он вообще? Джон уже не понимал, как ему удалось разозлиться на Дени и умудриться обидеть её. Ссора казалась столь несерьёзной; у них вся жизнь впереди, а они растрачивают время на перепалки. Слишком многого им стоило выторговать у мира возможность жить спокойно, а потому подкрадывавшиеся раздоры полагалось тут же изгонять, а не тешиться ими. Решив не спать эту ночь, чтобы утром перехватить Дейенерис и попрощаться с ней, Джон не стал гасить забытую ею свечу и пообещал себе не сомкнуть очей до рассвета. Но хитрый сон оказался сильнее и незаметно одолел его тело, а открыв глаза, Джон увидел за окном занимавшееся утреннее солнце. Одеваясь и умываясь, он спешил так, будто от этого зависела вся жизнь. Преодолевая многочисленные ступени, выбегая за ворота замка мимо почтительно расступившейся стражи и устремляясь к пристани, он думал лишь о том, как успеть. Ни у кого не спрашивая, Джон нутром чувствовал, что она уже за пределами замка — либо готовится к полёту, либо где-то высоко в небе. Если последнее, то ему никак её не достать. Но удача всё-таки улыбнулась: Джон ещё издалека услышал знакомый рёв Дрогона и остановился перевести дух, только добежав до побережья, где и увидел их. Дракон стоял у самой кромки моря, пенящиеся волны омывали его лапы, и он то и дело играючи ударял по воде хвостом, поднимая вихрь брызг, пока Дейенерис крепила к его спине седло. Серебро её развевающихся по ветру волос сияло на солнце. Джон остановился чуть поодаль; он знал, что Дрогон никак не навредит ему, но неудовольствие выразить вполне способен. Обернувшись, Дейенерис наконец увидела его, и Джон не рассмотрел на её лице ни удивления, ни следов обиды. Он надеялся, что она не припомнит ему ничего из сказанного накануне. Ничто не должно было омрачить их прощание. — Можешь подойти, — щурясь от бьющего по лицу ветра, прокричала она Джону. — Думаю, сегодня Дрогон рад тебя видеть. Приблизившись к дракону, Джон аккуратно провёл рукой по перепонкам его сложенного крыла. Дрогон в ответ лишь издал звук наподобие тихого ворчания, никак не препятствуя своему старому знакомому. Стало быть, его всё устраивало. — Кажется, он и вправду подобрел, — радостно произнёс Джон. — Это хороший знак. Дейенерис согласно улыбнулась ему, всё ещё восседая на спине дракона и оттого оставаясь недосягаемой. — Ну же, спускайся ко мне, — позвал её Джон. — Я хочу попрощаться как следует. И она спрыгнула вниз, прямо к нему в объятия, тут же зажмурившись от наслаждения, когда он увлёк её в долгий поцелуй. Вчерашняя ссора оказалась забыта, словно дурной сон. — Обещай, — говорил Джон, отрываясь от её губ и тут же возвращаясь к ним, — обещай, что вернёшься к своему королю. — Я вернусь, — прошептала Дени, и какое-то время они просто стояли, прижавшись лбами, ловя дыхание друг друга и слушая умиротворяющий шум прибоя. А потом Дейенерис поцеловала его в последний раз, вновь забралась на спину дракона и послала Джону прощальный взгляд. Какой бы своенравной ни была его королева, её любовь он чувствовал кожей, и уже за это мог простить всё. — Береги её, — сказал Джон Дрогону, дружески похлопав того по твёрдому чешуйчатому боку. Дракон что-то прорычал в ответ на своём драконьем языке, оттолкнулся от земли и взмыл в небесную высь.