Life in her yet

      Это больно.       Боль выворачивает наизнанку, заставляет ее скручиваться в клубок, упираться острыми коленками в грудь, словно пытаясь проткнуть насквозь, выпустить оттуда все то жгуче-черное, мешающее жить. Она бы попыталась заснуть, но знает, что сон не принесет облегчения. Спать незачем, она наизусть помнит старые сны — а теперь к ним прибавятся и новые.       Браслет на руке непривычной тяжестью вгрызается в запястье, пускает корни в синие вены, выделяющиеся на тонкой белой коже. Кожа под ним зудит и чешется, рука болит, и Нора не знает, куда ее приткнуть. Но она рада — она совместима с клетками оракула, она стала пожирателем богов. Она будет жить внутри стены, и одним этим богам известно, как ей хочется сообщить эту радостную новость родителям и забрать их с собой, туда, где безопасно. На вертолете “Фенрира” они долетят туда быстро, так сказал сопровождавший ее пожиратель — старший коллега. Он сам молодой, но Норе всего восемнадцать, и он действительно кажется ей совсем взрослым. Брендан, вспоминает она, его зовут Брендан.       Но едва подошвы тяжелых ботинок касаются запыленной земли, Нора уже понимает, что она опоздала. Дом, в котором они так удачно жили несколько последних лет, не привлекая внимания арагами, уничтожен. Стерт с лица земли, и там, среди объеденных балок, она видит следы того, что осталось от ее родителей. Норе плохо, и Брендан понимающе отворачивается, когда ее тошнит. Поддерживает за плечо, когда колени слабеют. Она не плачет — мама любила, когда Нора улыбалась. И Нора улыбается, хоть губы и дрожат. Наверное, просто понимание приходит не сразу.       Потом, когда она ночь за ночью видит это во снах, Нора осознает, что она одна. Это не страшно — пусто. Просто они ушли куда-то, не взяв ее с собой, и ей придется догонять.       Линдо говорит, что это неправильно. Что она должна жить, потому что ее жизнь важна. Для него. И Нора верит и привыкает потихоньку к тому странному ощущению внутри, как будто струна натягивается, когда Линдо смотрит на нее или просто встает рядом. Кладет руку на плечо — на струнах внутри уже можно что-то сыграть. Линдо Амамие не нужно даже прикладывать никаких усилий, чтобы музыкальный инструмент, так незаметно выросший у нее внутри, тихонько играл одной ей ведомые мелодии.       Линдо остается за осыпавшимися камнями, и струны у нее внутри лопаются, одна за другой. Сегодня лопается последняя — уже несколько боев они сражаются без его чуткого руководства, и ее назначают капитаном Первого отряда. Это приказ — отрезает Тсубаки в ответ на ее возражения. Нора не хочет, Нора не может. Это место Линдо, и если она его займет, куда он вернется?       По тому, как Тсубаки отводит глаза, как сильно сжимает зубы Сакуя, Нора понимает — он не вернется. Никто не верит, что он мог выжить, что он может вернуться.       И последняя струна лопается, и Нора лежит уже второй час в своей комнате, скорчившись в жалкое подобие зародыша, и рыдает. На негнущихся ногах идет в ванную комнату, цепляясь за стену, пытается исторгнуть из себя жалкие обрывки струн, горькой желчью оседающие на губах. Она и не думала, что этого всего в ней было так много.       Слишком много для одной маленькой Норы, капитана Первого отряда, которая не знает, как справиться с собой, о чем уж там дальше говорить? Ей почти девятнадцать, и как бы ее не огорчало, что Линдо считал ее маленькой, сейчас она очень хочет быть ею — маленькой девочкой, которой не нужно вставать и идти, вести отряд в бой и следить, чтобы никто не умер.       Тяжело беречь чужую жизнь, когда своя тебе не нужна.       Экран окна медленно меркнет красивым закатом, погружая комнату во тьму. Норе завтра придется встать и идти в бой, никто не даст ей поблажек. Никто не будет смотреть на нее с сочувствием, как на Тсубаки или Сакую, она не потеряла брата или любимого.       Потому что никому, кроме нее, не видно обломков разломанного инструмента, разрывающих ее изнутри.