Life in her yet

      Рука горит, словно она сунула ее в пламя Гаруды. Нора разглядывает белый потолок лазарета и считает биение пульса в левом, обожженном чужими клетками оракула, запястье.       Даже спустя тысячу ударов, Линдо не приходит.       Возможно, убеждает себя Нора, это его кто-то не пускает. Но ведь Алиса и Кота, молчаливый Сома, ребята из второго отряда…       Он сам пострадал, вспоминает Нора и расслабляется, прикрывает глаза. Это она должна поскорее прийти в себя и пойти навестить его. Сказать все-таки то, что не смогла. Резонанс кажется мутным сном, и она думает, что все то, что видела там, в его голове — ее выдумка.       Надеется.              За дверью, когда она наконец покидает палату, Нору никто не ждет. Фенрир живет своей жизнью, и хоть Нора и является его частью, без нее ничего не останавливается. Это правильно, ведь Нора — всего лишь маленькая деталь в его огромном механизме. В далеком, кажется, детстве Пожиратели Богов казались ей сами чуть ли не богами, наделенными великой силой уничтожать арагами. Сейчас она — одна из них, но не чувствует себя сильной.       Шестеренкой, скорее. Порядком проржавевшей от слез и разъедающих тело клеток оракула.       Где искать Линдо, она не знает: Нора ведь заняла его комнату, и идти тому, наверное, некуда. А надеяться на то, что он ждет ее там — глупо.       Но Нора все равно идет к себе.       И останавливается, не доходя до двери. Голос, раздающийся из комнаты Сакуи, она узнает сразу, он громкий и знакомый, слышанный ей сотни раз на ранних миссиях. В поздних снах. В собственной голове.       Нора мнется, не решаясь сразу. Она там явно лишняя, и поэтому стоит, колеблется на кончиках пальцев и на грани принятия решения. Но потом слышит голос Тсубаки и все-таки решается, стучит легко по двери костяшками пальцев. Выжидает вежливо ответа и только после этого входит.       — Тебе уже разрешили вставать? — строго удивляется Тсубаки, вскидывая брови.       Нора пожимает плечами. Ей не у кого было спросить, когда она проснулась. Да и в мире, где постоянно кого-то едят, у нее нет времени долго лежать и смотреть в потолок. Считать свой пульс, отмеряя минуты до того, как кто-нибудь про нее вспомнит.       Тсубаки вздыхает и трет лоб рукой. Бросает быстрый взгляд на Линдо и едва заметно морщится. Думает.       — Ладно, — решает она, наконец, и проходит к двери, у которой замерла Нора.       Опускает руку на плечо и сжимает пальцы — Нора чувствует очень хорошо.       — Спасибо, — тихо говорит Тсубаки. — Что не послушалась нас.       — Спасибо, — вторит ей Сакуя, подходя ближе.       Медлит мгновение, но все-таки обнимает Нору, вжимает в себя, тычется подбородком в ее острое плечо. От Сакуи пахнет как обычно, какими-то цветами, но сегодня к запаху примешиваются и другие — у Норы хорошее обоняние. За те короткие мгновения объятий она не успевает разобрать, но ей чудятся сигареты и арагами.       И что-то еще.       Сакуе не стоило бы пояснять, за что именно благодарит, но она уточняет. За то, что Нора вернула ей Линдо.       Он где-то дальше за ее плечом протяжно вздыхает.       — Нора, — говорит он, и она вздрагивает всем телом, пока Сакуя слишком медленно выпускает ее из своих душных объятий. — У тебя найдется для меня время? Я ведь тоже не сказал тебе спасибо.       Медленно кивая, Нора чувствует, как руки Сакуи скользят по ее спине. Похлопывают — сочувственно, будто бы. Норе, верно, это кажется, как и секундная жалость в теплой улыбке. Не так уж и сильно она пострадала.       Ей кажется, что они останутся здесь, но Сакуя отодвигается, давая Линдо пройти к двери. Комната Норы — его комната — совсем рядом, но он хочет поговорить там. Не при Сакуе.       И от этого внутри что-то начинает трепетать, возможно, струны, которые снова растут у нее внутри. Клавиши и трубы, готовые вот-вот начать звучать. Нора одергивает себя и закрывает за спиной дверь.       — Тут почти ничего не изменилось.       Нора поводит плечами и смотрит в спину. Разглядывает, жадно и бессовестно, то ли пытаясь вспомнить, когда Линдо был тут впервые, то ли собираясь запомнить насовсем. Она не знает, не думает и не отдает себе отчета — просто смотрит.       Линдо оборачивается и ловит этот взгляд, заставляя Нору запнуться на полувдохе и замереть, не находя в себе сил даже натянуть на лицо привычную улыбку.       Она уже разучилась делать это.       Линдо от ее взгляда почему-то теряется, отводит глаза и трет здоровой рукой шею. Вздыхает, морщится, пока Нора, растерянная, пытается нашарить его взгляд, ухватиться за тонкую ниточку. Что-то кажется ей неправильным в этом.       — Кроме тебя, — говорит Линдо и смотрит ей в глаза.       Нора улыбается — искренне. Кивает, сжимает руки в кулаки. Левая отдается болью, но она даже не морщится — по сравнению с тем, во что превратилась рука Линдо, она отделалась совсем легко.       Ее не пугает часть арагами, вгрызшаяся в его тело. Нора ненавидит их, но Линдо в ее глазах не портит даже это. Даже когда он стал Ганнибалом, она не могла его ненавидеть.       Что-то другое внутри нее не позволяет ей испытывать к нему ненависть.       — Я выросла? — наконец, разлепляет ссохшиеся губы Нора.       Линдо кивает. Подходит, наконец, ближе и кладет обе руки ей на плечи. Наклоняется — Нора забывает, что ей все-таки надо дышать.       — Ты огромная молодец, Нора, — тепло говорит Линдо, но в его глазах она видит что-то совсем другое.       Как будто это ничего не меняет. Как будто тот бред, те иллюзии, которые она видела в резонансе — настоящие. Нора не хочет в них верить.       — И я, — Линдо говорит с трудом, будто что-то очень мешает ему делать это, — Очень благодарен тебе за то, что ты меня спасла. Что не дала сдаться, когда я был готов. Что не послушалась приказа.       Левая рука у него много горячее правой и пахнет арагами, слабо, едва заметно. Нору это не пугает. Не это пугает, а то, что Линдо сейчас скажет.       Норе почему-то совсем не хочется этого слышать. Нора встает на цыпочки, ведь Линдо так близко-близко и пахнет сигаретами и немного арагами. Если закрыть глаза, то почти не страшно — и уж точно не страшнее того, что он хочет сказать. И она прижимается губами к его губам, неловко и неумело, Нора ведь никогда раньше никого не целовала, но ей почему-то кажется, что у нее получится. От волнения ее губы сухие, как пески пустошей, оставшихся после арагами. Но Линдо терпит и ждет, пока она не отстранится, насладившись новыми ощущениями и своей смелостью. Терпит и ничего не делает, только крепче сжимает руки у нее на плечах.       — Нора, — повторяет он ее имя, когда подошвы нориных ботинок снова касаются пола. — Прости меня. Наверное, мне стоило вести себя по-другому, но я не знал, не мог даже подумать, что ты…       Норе очень хочется, чтобы он все-таки не говорил ничего из этого, но второй раз у нее не выходит: Линдо держит ее крепко, не давая придвинуться. Откуда-то изнутри к горлу поднимается что-то тяжелое и горькое, и Норе только и остается, что сглатывать это. Пытаться сглотнуть.       — Я видел в резонансе, — продолжает Линдо, болезненно морщась. — Мне очень жаль, что тебе пришлось через все это пройти. В этом моя вина.       Норе хочется сказать, что он ни в чем не виноват — ну правда, не в нападении арагами же? Не потому что они все думали, что он мертв?       — Мне очень жаль, — повторяется Линдо, запинается и глотает воздух. — Но я не могу ответить на твои чувства. Ты очень хорошая, Нора, смелая и сильная, но...       В комнате что-то трещит, и Нора моргает удивленно, даже почти оглядывается, пытаясь понять, что это за звук. Потом догадывается — Линдо его не слышит. Это где-то у нее внутри.       — Маленькая? — наконец, собирается с силами спросить она.       И улыбается. Чувствует, как улыбка наползает на ее губы, заставляет уголки подниматься выше. Надо же, а ей казалось — разучилась.       Линдо отпускает ее, вскидывает руки в несогласном жесте.       — Нет, что ты! — он не слишком убедителен, и Нора понимает: угадала. — Нора, я… Я люблю Сакую. Мы с ней давно вместе, и когда все это случилось, я наконец-то понял. И… я не могу, послушай. Не так.       — Я понимаю, — говорит Нора, и ей кажется, что Линдо сейчас мгновенно раскусит ее ложь. — Я видела это в резонансе.       Рукой он прикрывает лицо. Стонет, кажется, растерянно и стыдливо.       — Господи, — говорит он, не убирая руки. — Это ужасно. Тебе не стоило… Мне не стоило.       — Это резонанс, — объясняет Нора, продолжая улыбаться. — Его нельзя контролировать. Все… все в порядке, Линдо.       Она перехватывает одной рукой другую и смотрит, смотрит на него. Врет отчаянно, но что еще ей делать? Плакать и кричать? Что это она спасла его, что она рисковала собой, что это ее он должен любить? Ее, а не Сакую, которая сдалась почти сразу? Нора мало знает о любви, но ей кажется, что это неправильно. Так она сделает только хуже.       — Точно? — переспрашивает он, наконец, снова глядя ей в глаза.       Внимательно и испытующе, словно они собираются на первую миссию, и он проверяет, насколько она готова.       Первая миссия была слишком давно, и Нора многому научилась. Поэтому она кивает, и Линдо выдыхает с облегчением, шагает вперед и обнимает ее, прижимает к себе.       — Спасибо, Нора, — шепчет горячо на ухо, отчего Нора изо всех сил жмурится. — Пожалуйста, не ненавидь меня.       — Не буду, — обещает она со всей искренностью.       И правда ведь — не будет. Нора маленькая, в ней мало места для ненависти, и все его занимают арагами. У Линдо совершенно другое место у нее внутри, и это, Нора верит, не изменится. Никогда.       Даже после его ухода, даже когда она узнает, что они с Сакуей уезжают. Даже когда лежит без сна, рассматривая свою руку на фоне темного потолка. Бледная кожа в тусклом свете из-под двери кажется совсем белой, и Нора думает, что она, возможно, где-то все-таки умерла, но все еще нужна Фенриру, как пожиратель богов. Поэтому они сделали так, что Нора двигается, сражается и говорит, но на самом деле от нее осталась только оболочка, наполненная россыпью клеток оракула.       Потому что больше у нее внутри ничего нет.