Нули

      За последние сутки в голове Микки сменяются всего две мысли. Первая – лучше бы это он был на месте Йена, запертый в дурке на семьдесят два часа. Вторая – нет, он бы ни за что не хотел, чтобы Йену пришлось пережить всё то, что за эти несколько дней пережил Микки.       Как ни крути, ему, конечно, стало легче, когда Йена нашли. И от того, что тот в дурке, тоже легче: хотя бы три дня Микки будет знать наверняка, где его искать. Он настолько привык к нервотрёпке этих дней, что не сразу сообразил: всё закончилось. Почти. И вырубило его почти на всю ночь – чёрным экраном, без снов. Только под утро, когда он сдал Ева Светлане, приснилась какая-то лютая херь: как Йен сидел за стеклянной стеной, и Микки пытался до него достучаться, барабаня по стеклу, но тот не обращал на него никакого внимания. А потом встал, прошёл сквозь стену и Микки и растворился в воздухе.       Он не верит в сны, но на то, чтобы забыть этот, ушло полпачки сигарет. И на чудеса выдержки, которые он проявил, когда Светлана начала собирать вещи Йена: руки чесались так, что она осталась бы без зубов. Хотя она проститутка, ей покатит, хмыкает Микки.       Он сжимает сигаретную пачку в кармане джинсов и запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену. Коридор в клинике белый, персонал ходит в белом, по левую руку – решётчатая дверь, тоже белая. У Микки зубы сводит от того, насколько это место орёт: «Вокруг одни психи!» Он уже и сам близок к тому, чтобы себя таким посчитать. Хотя он не псих, он просто... просто не чувствует своей жизни, когда рядом нет Йена.       Без Йена всё – нули.       Зависимость от людей лечится вообще? Микки не уверен, что хочет этого, – уверен, что не хочет, – но мысль охуенно назойлива.       Минуты до встречи с Йеном стираются в пустоту. Её пытается перебить голос медсестры, в неё врывается стук шариков для пинг-понга, а ещё у Микки ухо жжёт, потому что один из психов прилепился к нему взглядом, но он забывает об этом в тот самый момент, когда дверь в комнату отдыха открывается, и в дверном проёме появляется Йен. И Микки раздражает, до зубовного скрежета раздражает, что сначала сестра его обнимает, потом говорит про ебучий пирог с работы, а только потом переключает внимание на Микки.       Лестница приоритетов Фионы Галлагер: она сама – пирог с работы – что угодно ещё – Микки. Он не горит желанием становиться её приоритетом, но она лыбится лицемерно от уха до уха, и он почти готов размозжить её голову о стену. Она как будто считает себя президентской дочкой на фоне Микки, а на деле та же саус-сайдовская дешёвка.       Все эти мысли вылетают из головы, как только он обнимает Йена. Жалкая пара секунд, а ему сразу становится спокойнее, будто всё наконец встаёт на свои места. Йен заторможен, от него пахнет лекарствами, а в глазах пустота, но это седативы. Седативы же? Он напоминает блядскую марионетку: спектакль кончился, а куклу убрать забыли. Микки просто отказывается считать Йеном того, кто смотрит сквозь него и тупо кивает и мычит в ответ на все вопросы.       Его сестра говорит раздельно, медленно жестикулирует, кивает так, будто её разбил Паркинсон, а Микки бесится. Бесится, потому что она ведёт себя так, будто Йен – псих. А он не псих! Он под препаратами – под разрешёнными врачами, между прочим. На запрещёнку у Йена никогда такой реакции не было, и Микки всерьёз начинает думать, что местные потрошители переборщили с дозировкой: Йен выглядит так, будто не может ни на чём сосредоточиться. Но хочет, Микки знает, что хочет, он, блядь, знает его как облупленного! Наизусть – от и до.       — Где Евгений? – внезапно спрашивает тот, и это первый осознанный вопрос, который он задаёт. Задаёт ему, Микки.       — Он дома, – мягко отвечает он. – В полном порядке.       — И ты очень скоро его увидишь, – встревает Фиона, продолжая кивать, как игрушечная псина под лобовым стеклом, и таращить глаза так, что Микки всерьёз хочет ей порекомендовать быть с этим поаккуратнее: вывалятся же к ебеням.       Он хочет спросить у Йена, как он, хочет взять его за руку и пообещать, что два оставшихся дня пролетят незаметно, но не верит в это ни-хе-ра. Поэтому просто молчит, пожирая глазами Йена, как его самого недавно пожирал тот долбанутый, и мысленно заставляет Фиону заткнуться хоть на одну ёбаную секунду. Хоть на одну! Ну же!       Йен встаёт и отходит, и Микки настолько теряется, что не может даже рта раскрыть. На вопрос сестры, куда он, Йен отвечает, что устал, и Микки вдруг понимает, что тоже адски, неебически устал. Он не знает, что такое биполярка, он понятия не имеет, чего ждать в следующий момент даже от себя, что уже говорить о Йене! Он почти ненавидит Фиону, которая ведёт себя так, будто в её жизни не произошло ничего необычного, пока его собственная складывается карточным домиком.       Зеро. Ноль. Опять.       Он не помнит, как выходит из клиники – как сдаёт пропуск, пересекает двор и оказывается на улице. Сигареты ничего не проясняют: Микки никогда не верил в сны, но тот, что приснился сегодня, почти сбылся. Йен и правда смотрел через него, а потом так же через него прошёл и будто растворился. Микки ничего не может сделать: у него перед глазами одна за другой встают картины, как Йен, совсем один, ходит из угла в угол и спрашивает у всех, кто встречается на пути, когда его отпустят домой.       Он с такой надеждой спросил у Фионы, когда только увидел её, пришла ли она забрать его домой, что Микки едва не рычит сквозь зубы: голос Йена до сих пор царапает изнутри барабанные перепонки. У него голова кругом, сигаретный дым в глотке – комом, а воспоминания – всмятку. Он с этим не справится. Ни одного просвета. Ни грамма надежды. И это он во всём виноват.       У него на глазах Йен из мелкого пацана, который скромно улыбался, прятал глаза и искал у Микки защиты, превратился в того, кто до чёртиков пугает своей безразличностью. Потому что сам Микки к нему прирос так, что не оторвать, да и надо оно ему? Даже даром нет. Сначала Йен был щенком, который преданно бегал следом и убеждал, что это любовь, а теперь они поменялись местами: Йен убегает, а Микки почти клянётся в чувствах.       Ебануться можно.       Он не понимает, как оказывается в каком-то супермаркете, – кажется, он в нескольких кварталах от дома, во всяком случае, рожа у продавца знакомая, – и берёт с прилавка упаковку пива. А потом плюёт, ставит его на первую свободную полку и тянется за виски.       Одной бутылки явно будет мало, чтобы выжечь из себя ощущение собственной бесполезности. Микки и насчёт двух-то не уверен.       Алкоголь не помогает. Он, блядь, никогда не помогает, но Микки почему-то каждый раз надеется, что сейчас точно поможет. А у него безразличные глаза Йена – прямо напротив его, даже если что есть силы зажмуриться: тогда их, кажется, даже ярче видно, они дыру в черепной коробке просверливают.       — Ты ничем ему не поможешь, – шипит Микки себе под нос, отбрасывая в сторону опустевшую первую бутылку и свинчивая пробку со второй. – Сделал уже, что мог.       «Бом!» – бьёт колокол в голове: Микки говорит Йену, что это просто секс.       «Бом!» – избивает в ответ на искренность и нежелание сдаться.       «Бом!» – перед свадьбой трахается с Йеном и всё равно женится, хотя после наивной просьбы отменить церемонию сердце колотилось где-то между гландами.       «Бом!» – предлагает трахаться и дальше.       «Бом!» – Йен уходить служить в обход закона.       Бом, бом, бом, БОМ! Всё катится в пизду с того самого момента, когда Микки понял: между ними что-то большее. Если бы ему хватило мозгов – и сил, слабак, – остановиться раньше, Йен бы жил сейчас своей жизнью, но Микки своими собственными руками подтолкнул его к падению с крыши. С крыши здоровой психики. «Это наследственное», – убеждали Галлагеры, да хуй там был. Чему угодно нужен толчок.       Йен болен из-за него, а он ничем не может ему помочь. Вообще ничем. НИЧЕМ!       Дома, куда он вваливается затемно, тишина. Микки заплетающимся языком зовёт Ева, зовёт Светлану, ищет их, потому что ему так нужно хоть что-то привычное, в гостиной запинается и падает, сбивая дыхание. И в этот самый момент понимает: похуй. Он уже проебал эту битву.       На полу валяется куртка Йена – видимо, вывалилась из пакета, который собирала Светлана. Битва проёбана, в Микки литра полтора вискаря, а Йен так нужен, что ему кости выкручивает. С курткой немного легче: он её обнимает, утыкается носом в воротник и дышит Йеном. Совсем как каждую грёбаную ночь, только обычно Йен обнимает, а сегодня наоборот.       Микки не хочет с ним прощаться, но он не справится.       А без Йена всё – нули.       

* * *

      Следующие дни Микки не запоминает вообще: они проходят в сигаретном дыму, с пивом и остатками виски. И день, когда заканчиваются семьдесят два часа, тоже начинается с пива и стрельбы по пустым банкам, потому что он больше всего на свете хочет метнуться в клинику и забрать оттуда Йена, но он уже пытался однажды быть с ним рядом, и у него не вышло. Йен тогда провалялся в кровати несколько дней, и Микки был беспомощен. Сейчас будет хуже, потому что... да к чёрту эти рассуждения. Для Йена будет хуже. Его родственнички разбираются, что такое эта биполярка, а Микки не будет в это лезть. Всё, во что он влезает, заканчивается пиздецом.       Первый звонок Йена застаёт врасплох – Микки будто бьёт током, и он даже тянется к телефону, чтобы ответить, но мысль «Не делай хуже» остужает.       Второй.       Третий.       После четвёртого – и ещё банок шести пива – Микки врубает на полную громкость музыку и достаёт гитару. Алкоголь не помог, может, хотя бы у музла получится переорать мысли в голове. Получается – почти, пока не приходит Деб и не рассказывает псевдотрогательную историю своих родителей. Микки бы обложил её хуями и послал куда подальше, но он слышит то, чего слышать не хочет: что он сдался. Как сдавался раз за разом Фрэнк, так сдался Микки. Девчонке четырнадцать, она ищет по всему городу таблетки, которые рыжий мудак спустил в унитаз, а Микки просто старается не думать.       На то, чтобы протрезветь, уходит остаток дня. Йен больше не звонит, и Микки надеется, что ещё не слишком поздно. И к дому Галлагеров ночью почти бежит, хотя чем ближе, тем тяжелее становятся ноги и тем громче стучит в висках.       Дверь открывает Деб – слегка улыбается, указывает на диван, где спит мелкий, и жестом просит быть потише. Почти каждая ступенька под ногами скрипит, в темноте коридора на втором этаже Микки дважды на что-то наступает – то ли на игрушки, то ли на шмотьё, – а из-под двери комнаты Йена пробивается свет.       Он лежит спиной, натянув плед на плечо, и Микки останавливается у кровати, растеряв все слова, потому что понятия не имеет, что сказать, кроме того, что он еблан. Йен не спит, он видит: у него кадык ходуном ходит и жила на шее бьётся.       Он знает его наизусть. Как он мог даже подумать, что без него Йену будет лучше?       — Эй, – окликает он, и Йен оборачивается так быстро, будто голос Микки – последнее, что он ожидал услышать.       Он звонил тебе раз десять, мудло, а ты не отвечал.       У него столько эмоций в глазах – живых, настоящих, не забитых седативами, – что Микки теряется. Впервые понимает, что Йен действительно его ждал. Что заберёт из клиники, что ответит хотя бы на один звонок. А потом перестал. И Микки бы разозлился, что тот так быстро сдался, только он сам-то чем лучше?       — Прости, я опоздал, – шепчет он и чувствует, как начинает печь глаза, потому что Йен, по-прежнему не говоря ни слова, двигается к стене – освобождает место для Микки.       И он разувается, стягивает толстовку и аккуратно ложится рядом на бок. Смотрит на Йена, который, кажется, до сих пор не может поверить, что он действительно к нему пришёл, и легко водит кончиками пальцев по руке.       У Йена в глазах стоят слёзы, которые Микки видит впервые за долгое-долгое время – или вообще впервые? Он притягивает его к себе, целует его в лоб – Йен доверчиво закрывает глаза, и у Микки сердце в лоскуты разрывается – и, прижавшись ладонью к щеке, гладит скулу большим пальцем.       Когда Йен накрывает его руку своей, Микки одновременно кажется и что его распыляет в ничто, и что он восстаёт из пепла. Все эти чёртовы дни поисков друг друга забываются, схлопываются с громким щелчком, и всё встаёт на свои места.       Без Йена всё – нули.       Рядом с ним Микки – целый.