Вспышками

      — Проснись и пой! – слышит Йен сквозь сон и глубже зарывается в подушку.       Наволочка почему-то жёсткая и воняет химией, а ещё следом за «проснись и пой» никто не называет Йена соней, и это настораживает. В голове есть какая-то мысль, но он никак не может её ухватить даже за край, она ускользает и ускользает, и на груди как будто плита, и рёбра дышать мешают – Йен готов колотить себя кулаками, чтобы разбить эту плиту, но продолжает лежать и прислушиваться.       — Завтрак через полчаса, – ввинчивается в виски незнакомый голос.       Йен совсем не хочет открывать глаза, потому что знает: ему не понравится то, что он увидит. А когда всё-таки открывает, понимает, что не ошибся: вокруг всё белое, у него на руке браслет, а картинка перед глазами то уплывает за сотню ярдов, то внезапно бьёт в лицо. Звуки прорываются как будто через толщу воды, но он всё-таки улавливает ответ на свой вопрос, где он.       Он в психушке. На семьдесят два часа.       Следом вдруг обваливается образ Микки, у которого в глазах слёзы, а руки, вцепившиеся в Йена, дрожат. И подпись в каких-то бумагах. И поездка в машине – Йен не помнит откуда, но помнит, что лежал на плече Микки и сжимал его ладонь обеими руками. Микки говорил что-то, и у него дрожал голос, а Йен, кажется, дремал...       Вспышка проносится в голове в долю секунды, и почти сразу её сменяет чернота. Он с большим трудом вспоминает, что он в психушке, и пьёт таблетки под пристальным взглядом санитара, он с остальными идёт на завтрак, и там снова вспыхивает.       — Меня ждёт Микки, и Евгений, и надо увидеть Фиону, – убеждает он охранника в столовой и никак не может понять, почему тот не пускает его к двери.       Йен здоров! Его ждут, он не может не вернуться домой, не может просто так взять и пропасть на три дня! Он же уже пытался, и Микки так переживал, звонил постоянно, а Йен почему-то не снимал трубку... Микки наверняка оставил полмиллиона сообщений на голосовой почте, и ему срочно надо их послушать, потому что там что-то важное, по-другому не может быть, разве Микки хоть раз сказал что-нибудь бредовое? Йен, правда, посчитал бредом желание Микки сдать его в дурку, но вот же он, тут и есть. Нет, тут что-то не так.       Микки приходит днём. Вместе с Фионой, к которой Йен теряет интерес в тот самый момент, когда она отвечает, что заберёт его домой через пару дней. Она постоянно что-то говорит, а Йен никак не может абстрагироваться, потому что вокруг полно посторонних звуков, и голос сестры впивается в мозги раскалённой иглой. Йен не любит болтовню, поэтому просто пытается поймать взглядом Микки, чьё лицо качается вперёд-назад, как все остальные этим утром, а он, кажется, улыбается, и Йен никак не может насмотреться.       Микки красивый, а Фиона здесь лишняя. Поэтому он говорит, что устал, и уходит, и только потом вспоминает, что так и не сказал Микки, что хочет домой, что не сможет спать с незашторенным окном, что он будет просыпаться каждый раз, когда чувак с верхней койки будет вертеться, и что у него даже уснуть не получится, если он не обнимет Микки. И он возвращается в комнату отдыха, а там ни Микки, ни даже Фионы, только на столе стоит закрытый фольгой пирог, который они принесли.       Нужно будет подождать до завтра, и тогда он обо всём скажет Микки. Надо постараться не забыть, потому что его пичкают какими-то колёсами, от которых он даже сосредоточиться ни на чём не может.       Он правда не спит ни в эту ночь, ни в следующую. Ходит вдоль стены, вжимаясь костяшками в шершавую краску, и вспоминает запах Микки в надежде, что хотя бы это поможет. Но у него под руками пустота, а в ушах шумит, и в памяти всплывает разговор с доктором, которая считает, что у него биполярка. Как у Моники! Что-то Йен не припомнит, чтобы он резал вены в День благодарения, или бросал детей в обмен на наркоту, или месяцами не вставал с кровати.       На следующий день Микки не приходит.       Через день – тоже.       Он не забирает Йена из клиники, в кабинете врача его встречают Лип и Фиона, так что приходится постараться, чтобы не выглядеть разочарованным.       Глупо было надеяться, что Микки будет ждать его дома.       Йену представляется песчаный замок, который смывает приливная волна. Он ждёт Микки, он ему названивает, а тот никак не снимает трубку – наверное, занят. Йен сидит в своей комнате, никуда не выходя, совсем один. Лиама Фиона забрала с улыбкой и словами «Чтобы он тебе не мешал», Карл шляется непонятно где, но это всё проходит мимо, потому что главное – здесь нет Микки.       Сильно хочется пить. Курить – ещё сильнее.       Микки не приходит и не отвечает на звонки.       Туман в голове Йена понемногу рассеивается, а потом всё опять смазывается в одно с редкими вспышками – таблетки на столе, они же в унитазе, сопли Дебби, ещё несколько звонков Микки и попытка разговора с Фионой. Йен сидит в кресле на заднем дворе и вдыхает осень, наслаждаясь тем, что в мозгах вроде что-то начинает проясняться, когда Фиона приходит и давит на него так же, как когда-то давно, ещё в прошлой жизни, кажется, они все вместе давили на Монику. Даже с ней-то не всегда срабатывало, а уж с Йеном и подавно не выходит: чувства вины в нём нет. Только не по отношению к Фионе, Дебби и дальше по списку. Есть что-то похожее в адрес Микки, но он пока не улавливает. Седативам нужно вымыться до конца. Йен очень надеется, что хотя бы завтра он уже сможет добраться до дома Микки и всё объяснить.       От Светланы, наверное, придётся уворачиваться. Она выгнала его из дома гвоздодёром, когда Микки просто оставил его ночевать, а теперь он уехал из дома с её ребёнком, так что вряд ли тёплых чувств поприбавилось. Слушать его она явно не станет.       Он весь день только и делает, что спит. Проваливается ненадолго в сон и резко просыпается, когда понимает, что Микки рядом нет. Йену так его не хватает, что он понятия не имеет, куда себя деть. Он курит одну сигарету за другой, он забирается в не убранный после лета бассейн, он пьёт из-под крана литрами и просто слоняется из угла в угол.       Как Карл попал в участок? Что они делают здесь все вместе?       Что заставляет его вслух предположить, что они с Микки, кажется, расстались, и какого хуя Фиона сравнивает свой бестолковый брак-бегство с ними? Почему больше никто не понимает, какую чушь она сморозила?       Неужели между ним и Микки правда всё кончено?       Когда-то давно Микки рвал с ним сгоряча, зимой Йен пытался сделать то же самое, заебавшись играть в прятки, но он никогда, никогда всерьёз не думал, что они могут расстаться. Он бы скорее предположил для них конец в стиле Сида и Нэнси, но нет, только не какое-то бестолковое расставание, когда они даже не попытались поговорить. Йен не умеет, но хочет получить шанс!       Домой они возвращаются поздним вечером. Йен отказывается от ужина, переодевается и снова заваливается в кровать. Он не понимает, что ему делать. В голове ни одной мысли. Где его телефон, он понятия не имеет: сунул куда-то подальше, только бы не позвонить ещё раз Микки. Тот не отвечает и не приезжает, и, если не думать, что они больше не пара, дело наверняка не в том, что он испугался или что-то вроде того: он оберегает Ева. Йен же так и не успел объяснить ему, что не собирался забирать мелкого навсегда и ту же вечность прятаться от Микки. Он вообще ничего не успел объяснить, потому что сначала был накачан седативами, а потом Микки исчез.       В комнате так охерительно тихо, что у Йена ощущение, будто его накрыли подушкой. Не ворочается Карл, потому что ночует сегодня – и неизвестно сколько ночей вперёд – в участке, не сопит Лиам, потому что Фи забрала. Не для того, чтобы Йену спалось крепче, как объяснила, а потому что боится, что он Лиаму что-то сделает: удушит во сне, из окна вытолкнет или ещё что-то, чего можно ожидать от больного биполяркой.       Как вообще может прийти в голову, что у него... это? Да, у него была депрессия, а ещё доктор из клиники говорила, что полицейские не собирались красть Ева, и гиперсексуальность – тоже её последствие. Ему похер. Он не знает, как это называется, и сердце расхерачивает грудную клетку, стоит только подумать, что он может быть таким же, как Моника. Нет, нет. Каким угодно, но только не таким, как она.       Микки нет, потому что Фиона сказала ему про биполярку, вдруг понимает Йен. Она его запугала, она заставила его отказаться от Йена, потому что считает, что Микки не справится. Фиона ни с чем в своей жизни не справляется, но уверена, что может решать за других: считает, что другие не могут быть лучше. Кто дал ей это право? Йен невероятно зол на неё, но заставить себя встать с кровати и унестись к Милковичам не может. Что он скажет?       Дверь в комнату открывается, и Йен замирает, делая вид, что спит. Фиона решила проверить, не порезал ли он себе вены или не натворил чего-то ещё? Она же главная в этой семье. Во всяком случае, считает так. Когда-то Йен был ей благодарен за то, что она поставила их на ноги, не позволив утонуть в саус-сайдовском болоте, но благодарности не осталось. Йен давно не делал ничего ради семьи. Или делал, просто его семья теперь – Микки. Он так решил.       — Эй, – звучит сзади таким знакомым голосом, что за ту долю секунды, пока разворачивается, Йен успевает подумать, что это галлюцинация из-за резкой отмены седативов. – Прости, я опоздал, – негромко говорит Микки, а Йен всё ещё поверить не может.       Он смотрит на него и боится моргать и дышать, он собирает его по крупицам: чуть взъерошенные волосы, синяки под глазами, ссадину на правой щеке. Йену кажется, что он его не видел целую вечность, и он пытается насмотреться, пока не замечает, что Микки переминается неловко с ноги на ногу. У Йена в горле ком, и он понятия не имеет, почему Микки чувствует себя виноватым, если чуть не спустил всё в ебеня он, Йен. И он двигается к стенке, и он хочет попросить Микки лечь рядом, но слова не идут, хотя когда они были им нужны.       Микки снимает толстовку, разувается и укладывается на узкую кровать, а Йен шевельнуться лишний раз боится, потому что не понимает, имеет ли он право вести себя так же, как раньше. Может ли касаться Микки, прижимать его к себе и целовать? У него ни одного ответа на эту кучу вопросов, но Микки и они не нужны. Он как будто и сам не знает, как подступиться к Йену: легко гладит по руке, целует в лоб, пока он всё пытается осознать, что это реальность, а не галлюцинации. Почему Йен вообще думал, что всё?       Он накрывает его руку, сжимает крепче пальцы; он пытается успокоить участившееся внезапно сердцебиение, а потом всё-таки поворачивается на бок лицом к Микки, тянется ближе и едва-едва касается губами ссадины.       — Так заживёт быстрее, – выдыхает не без труда, и Микки улыбается, будто именно это и ожидал услышать.       С его улыбкой вся тяжесть сразу отступает. Или почти вся, потому что что-то по-прежнему назойливо стучит где-то в задней части головы. Но легче всё равно становится, поэтому когда Микки вдыхает, приоткрыв рот, Йен приподнимается на локте и целует самый совершенный рот на этой чёртовой планете. До сих пор не понимает, как это он собирался уехать куда-то, оставив Микки, потому что тот цепляется за его плечи, тянет Йена на себя и на поцелуй отвечает почти жёстко.       За съёмки в порнухе.       За Ева.       За все неотвеченные звонки.       За три дня в психушке и то «Я устал».       Микки есть, за что злиться, и Йен это знает. Что ему делать только, не знает, поэтому подминает Микки под себя и целует глубже, прижимая его язык к нёбу, почти заталкивая в глотку. Микки дышит горячо в щёку, извивается под ним и хватается пальцами за волосы на загривке. Микки с ума сводит так, что у Йена мозги напрочь отключаются.       Он широким мазком языка ведёт по гладковыбритой щеке, слегка прикусывает челюсть и целует Микки чуть выше ключицы – знает, что ему нравится. Он сжимает пальцы на заднице так резко и сильно, что Микки шумно, со стоном выдыхает, а потом будто отстраняется от его губ, и Йен переводит на него осоловевший непонимающий взгляд.       У Микки страх в глазах, и Йен как никогда чётко понимает, что Фиона действительно слишком дохера болтает, но это всё равно остужает. Он целует Микки в висок, а потом дрожащим отчего-то голосом умоляюще выдавливает:       — Это не из-за... – сглатывает, потому что не может заставить себя произнести слово «биполярка» вслух, и договаривает: – Я просто не умею извиняться.       И он неожиданно понимает, что так оно и есть. Не умеет извиняться, и говорить о чувствах, даже если они внутренности в труху перемалывают, не умеет, и вообще разговаривать о том, что важно. Блядь, да он не может даже сказать Микки, что абсолютно без ума от веснушек на его губах и едва заметной родинки на сгибе ноги. Что он по движению бровей может сказать, что Микки чувствует; что заметит пропажу любой веснушки с плеч; что буква U на указательном пальце левой руки на десятую часть дюйма короче, чем на безымянном. Что Микки кончит быстрее, если смотреть ему в глаза, и тут Йен полностью с ним солидарен; что Йен обожает его член и готов сутками не выпускать его изо рта; что Микки на коленях выглядит так, что Йен забывает, как дышать. А ещё он ни разу, ни единого ебучего разочка за те годы, что они вместе, не вытрахал его рот, потому что не хочет, чтобы Микки было больно или вроде того. Зато когда Микки первый раз насадился на него до основания и, вытянув язык, лизнул его яйца, Йена увело так, что он кончил сразу, хотя не прошло и минуты. Микки потом ещё стебал его недели полторы, а Йен только прятал ухмылку.       И да, он так и не научился говорить словами, но всегда надеялся, что его действия говорят за него. Учитывая, что в последнее время он слишком часто ведёт себя как мудак, а Микки сейчас смотрит на него почти испуганно, наверное, так и есть.       — Всё в порядке, – улыбается ему Микки и, повернув за подбородок, снова его целует.       Йен вообще не понимает, за какие такие заслуги ему на голову свалился тот, кто улавливает его мысли по взгляду. Он так дохуя наворотил, а Микки всё равно рядом, и не злится, и не закатывает скандалов, и не выставляет его из дома, а по-прежнему ему доверяет. И стонет ему в губы, целуя, и трётся пахом о его бедро, и прикусывает губу, и шипит что-то неразборчивое в рот.       Как ему вообще могло прийти в голову, что Микки от него отвернётся?       Йен так перед ним виноват, он так ему благодарен, его настолько захлёстывают чувства, а ещё он так сильно злится на себя за то, что никак не может выразить это словами, что всё вырубается разом: ему всегда тяжело давались эмоции, а уж когда их так много, о чём ещё может идти речь? И он пытается признаться поцелуями и прикосновениями, плавясь под пальцами Микки, вцепившимися в волосы и гладящими по лицу.       Микки слишком хорош для него. Йен обязан стать лучше, потому что иначе Микки и сам это поймёт. Сейчас Йен только несколько часов думал, что они расстались, а уже чуть не ёбнулся, а что будет, если они в самом деле расстанутся? Он даже думать не хочет – страшно.       Позже он привычно прижимает Микки к себе спиной и закрывает глаза, но уснуть никак не может. Йен понятия не имеет, сколько проходит времени, но, кажется, уже светает: чтобы проверить, надо развернуться, а он не хочет потревожить Микки.       В больнице Йен не мог спать без него, а сейчас он вот он, рядом, сопит забавно и иногда всхрапывает, Йен жмётся к нему ближе и никак не может надышаться. И не спит. Сна ни в одном глазу – то ли потому, что не хочется, то ли он просто боится, что Микки исчезнет куда-то, если Йен хоть на миг перестанет всё контролировать. Интересно, а не исчезнет, если он...       — Прости, – произносит сипло, едва слышно.       Непривычные слова будто царапают язык, Микки вздыхает и принимается ворочаться, а у Йена сердце застревает, кажется, где-то между гландами. Микки наконец замирает, и Йен его целует в плечо – от избытка чувств, не иначе.       — Спи уже, долбоёб, – хрипло просит Микки и вздыхает, поудобнее укладываясь на его плече. – Сам не спишь и мне не даёшь, дышишь в шею, как маньячина. – Немного помолчав, он изворачивается, целует его в запястье и повторяет: – Спи.       Глаза сразу начинают слипаться, будто Йен только команды и ждал.       Последнее, что очередной вспышкой мелькает в его голове, прежде чем он проваливается в сон, – это что любовь к Микки – лучшее, что с ним могло произойти. Мысль пугает на долю секунды, а потом разливается умиротворением по венам.       Йену нравится любить Микки.