the things I do for love

Дейенерис всегда рядом, когда он открывает глаза. Стоит только вырваться на пару мгновений из больных снов, как он видит её длинные серебряные волосы, выбившиеся из когда-то аккуратных кос. В полудреме он слышит её голос, и от её присутствия не избавиться даже во снах — она всегда где-то рядом, всегда держит его за руку, всегда дышит на ухо, её припухшие губы всегда на его щеке. Это выматывает почти так же, как и боль от ран — он не может пошевелиться, не может связать и двух слов, и полностью выбраться из горячки тоже не может. А она все рядом, ждет. Его тело не просто болит — оно воет и скрипит, как старый чердак, оно умоляет Джона помереть еще раз и прекратить все раз и навсегда. Он пытается перевернуться на бок, но ребра словно пронзают легкие, и он кашляет, обессиленный, мигом уставая от этого рефлекса. Его локоть не работает — приходится держать руку согнутой, чтобы сустав не разгорелся полыхающей болью. Он все еще не чувствует пальцев ног, как будто они остались лежать в снегу где-то посреди Края Вечной Зимы. Да и самих ног он не чувствует. И слава богам — хоть ниже пояса ничего не болит. В какой-то момент он понимает, что глаза больше не закрываются. Он смотрит перед собой, на темно-серые стены, на каменный потолок, и понимает, что он дома. Он в Винтерфелле. Что-то глухо хлопнуло слева, и Джон разобрал звук удаляющихся шагов. Потом голоса. И снова шаги — теперь приближающиеся. Кто был в комнате? Дейенерис? Её нигде нет. Джон садится на постели, не разгибая руки, и понимает, что его голова обмотана чем-то сырым и одновременно сухим — какой-то бинт вокруг лица. Он подносит ладонь здоровой руки к голове, и понимает, что вместо левого уха у него теперь кусок разбухшего, ноющего болью мяса. Дверь с размаху открывается, и Джон цепенеет. Санса влетела в комнату и с порога уставилась ему в глаза. Джон хотел отвести взгляд, но не смог. Никогда раньше она не смотрела на него такими глазами — в них нет тепла, как раньше, в них что-то другое… Много всего. Среди прочего, Джон разглядел в них слезы, которые Санса сдерживает изо всех сил. — Очнулся? — спрашивает она непонятно зачем. Очевидно, что он в сознании. Санса стоит над его кроватью, как высокое каменное изваяние, и долго на него смотрит. Джон не знает, сколько минут они так смотрели друг на друга, и в какой момент губы Сансы задрожали. А потом дернулись — будто от отвращения… Она пытается что-то сказать, хлопая ртом, и Джон, сам того не понимая, смотрит на неё с надеждой. «Скажи, что рада видеть меня живым, обними меня, скажи хоть что-то…» — Мне нужно с тобой поговорить, — уверенным, но сухим голосом произнесла Санса, отступая к выходу. — Но потом, когда ты полностью придешь в себя. Не успела она выйти, как в комнату вернулась Дейенерис, с ходу опустившись на кровать и потянувшись к Джону. Он едва шевелился, но она обняла его сама, всхлипывая ему на ухо. Леди Старк, не проронив ни слова, ушла, не закрыв за собой дверь. — Я так ждала, когда ты очнешься, — мягко прошептала Дейенерис, взяв его лицо в ладони. От взгляда её огромных глаз никуда не деться. — Как же хорошо, что ты жив. — Мне нужно одеться, — прокряхтел Джон, тут же закашлявшись — его легкие заскрипели и затрещали при попытке говорить. — Я найду тебя позже. Слова прозвучали жестко и холодно, поэтому он взял руку королевы в свою и легко её сжал, поглаживая большим пальцем. Дейенерис закивала и слезла с кровати, нехотя отпуская его кисть. Немного неуверенно покрутившись у выхода, она молвила: — Хочешь, я помогу тебе одеться? — Джон помотал головой, едва заметно улыбнувшись. — На тумбе рядом с твоей кроватью пряное вино. Оно будет полезно тебе для груди. — Спасибо, Дени, — Джон поднялся, опираясь на здоровую руку, и тряхнул головой, убирая со лба сальные кудри. Одарив его мягкой и лучистой улыбкой, драконья королева покинула комнату, прикрыв за собой дверь, и Джон тяжело вздохнул. Он чувствовал себя немощным стариком, натягивая на немытое больное тело чистую одежду. Все в нем болело, ныло и трещало, и больше всего на свете он хотел бы, чтобы кто-нибудь за него помылся и рухнул спать еще часов на двадцать — отдыхать у него времени нет. Прежде, чем разбитая Санса посеет в Винтерфелле панику, нужно её найти. И Арью тоже, и Брана — с тех самых пор, когда Джон узнал, что его младшие брат и сестра живы и невредимы, он страшно хотел поскорее вернуться домой и увидеться с ними. В душе его закралось тревожное предчувствие, от которого он отмахивался изо всех сил — не может быть такого, чтобы они остались такими же, какими он их запомнил. Нынче приятных удивлений на его долю уже не выпадает. Каждая долгожданная встреча так или иначе оборачивается болью. Санса сидела в своем кабинете над какими-то бумагами, уверенно орудуя пером, и едва подняла голову, когда Джон вошел. Дописав предложение, она отложила перо в сторону и поднялась на ноги, прошла мимо него и крепко-накрепко закрыла за ним дверь, проверив, чтобы в коридоре не было лишних ушей. — Объясни мне, пожалуйста, что произошло на Драконьем Камне, — попросила она слабым голосом, чего Джон совсем не ожидал. Санса, которая часто повышала на него голос, которая отстаивала свою точку зрения с особым рвением и страстью, теперь выглядела совершенно разбитой. Что-то донимало её, пока он был в отъезде, Джон в этом не сомневался. — Сначала расскажи, что произошло, пока я был в отключке, — попросил он в ответ, совершенно сбитый с толку происходящим. Что она знает? Санса тяжело вздохнула, поравнявшись с ним и взглянув сверху вниз ему в глаза. — Ты прилетел на драконе, — начала она с нескрываемой обидой в голосе. — Люди Таргариенов притащили тебя внутрь, а… «королева» не отходила от тебя ни на секунду. Я впустила вас внутрь, и она тут же начала сыпать командами и приказами. «Позовите мейстера, найдите ему теплые покои, принесите обезболивающее, пусть отдохнет и поспит, найдите на кухне пряное вино и подогрейте с гвоздикой, а то он наглотался холодной воды»… Но это ерунда, я и сама бы все устроила, — тем не менее, Санса скривилась, быстро отмахнувшись от всего перечисленного. — Джон, она сказала мне, что мы теперь её подданные. Что ты назвал её своей королевой и присягнул ей на верность. Будь добр, объясни мне, чем ты думал? Её голос стал холодным и твердым, как валирийская сталь, а глаза засияли льдом ярче, чем у белых ходоков. Джон втянул голову в плечи, больше всего на свете желая спрятаться куда-нибудь. — Санса… — Что, Джон, что?! Что «Санса»? Ты забыл, что говорили твои знаменосцы? Ты забыл, за что умер Робб? Ты забыл, кто заживо сжег нашего деда и дядю? Забыл, почему Роберт Баратеон и все Семь Королевств пошли войной на Безумного короля? — Санса, я все это помню, — он потянулся, пытаясь взять её за руку, но она одернула ладонь и сделала шаг назад, глядя на него, как на безумца. — Тогда почему, скажи мне, ты вручил ей наш дом, зачем и за что ты продал ей Север? — по щеке Сансы побежала слеза, которую она смахнула прежде, чем успел Джон. На неё больно было смотреть. Все это варится в ней уже давно, не давая покоя. Сейчас Джон видел в ней леди Кейтилин отчетливее, чем когда-либо — сама Кейтилин смотрела на него сейчас, как на черную овцу в стаде, на вероломного и гнусного барана, который додумался до того, чтобы отдать наследие Эддарда Старка в руки незнакомцу. — У меня не было другого выбора. — Не смей так говорить!.. — выплюнула Санса, но Джон её прервал. — Посмею. Санса, я был в аду. Я стоял за Стеной в окружении врагов, я мог там погибнуть и точно погиб бы, если бы не она и её драконы, — лицо Сансы окаменело, и она замахнулась в сердцах, и явно влепила бы ему пощечину сгоряча, но Джон поймал её за запястье. — Я видел то, что ждет Север и все Семь королевств. И я счастлив, что тебе не пришлось там побывать. Но если бы не драконы, если бы не Дейенерис, всему пришел бы конец. Она нам нужна. Санса уставилась на него неверяще, и по другой её щеке побежала вторая слеза. Джон отпустил её запястье и стер её большим пальцем, заставив Сансу слегка дернуться. — Но зачем… — Ты сама сказала мне, — проговорил он тише, с болью в глазах. — Что я должен быть умнее, чем отец и Робб. А Джон говорил ей, что всегда, несмотря ни на что, будет бороться за Север. Собственные слова звенели эхом в ушах, напоминая ему о его единственной цели — о единственном, что теперь важно. — Я надеюсь, что у тебя есть план, — она закуталась плотнее в свои меха и опустила взгляд — еще одна вещь, которую Санса раньше никогда при нем не делала. — Твои подданные недовольны, Джон. Ты бросил их, когда они в тебе нуждались, чтобы заключить союз с королевой, которую они боятся, и вернулся, чтобы объявить, что продал Север Таргариенам. Я делаю все, чтобы они не теряли веру в тебя. Но, боюсь, у меня плохо получается. Она выглядит совершенно измотанной. Под глазами проступили темные круги, а веки опухли — она недавно плакала. И несмотря на это, её сияющая, холодная красота никуда не делась. — Что тебя беспокоит? — Джон опустился на стул напротив её рабочего стола, всем своим видом и голосом показывая, что спрашивает её не о политической обстановке Севера. Санса бросила на него обеспокоенный, боязливый взгляд, и налила им по кубку вина. Джон нахмурился, но принял теплый напиток — интересно, часто она теперь выпивает? — Арья, — просто ответила Санса, опустившись за стол. — Я совершенно её не узнаю. Тебе стоит увидеться с ней, и ты поймешь, о чем я. Она всегда была… — Бойкой, — подсказал Джон, и Санса кивнула, немного замявшись. — Бойкой, да. Но теперь она жестока. Если бы Джон не знал ни ту, ни другую, он решил бы, что Арья обижает свою старшую сестру, но такого просто не может быть. Они ругались и цапались, будучи детьми, но Санса всегда отмахивалась от колкостей Арьи, и никогда не воспринимала её всерьез. А теперь она в ужасе. — Я уже не чувствую, что я дома, — тихо проговорила Санса, пригубив вина, а потом посмотрела на Джона так, что его пробрало холодом. В этом взгляде не было злобы или гнева. В нем было разочарование, и именно это ударило его сильнее всего. Санса смотрит на него так, будто он — еще один брат, который подвел её, обманул её ожидания и оказался совсем не тем, кем она его считает. Джон был почти уверен, что уловил её мысли верно. Как она сказала? «Я делаю все, чтобы они не теряли в тебя веру»? Она приняла на себя его обязанности, заботилась о северянах, напоминала им, кто их король, она хранила их дом, а он вернулся… с «заморской шлюхой». «Хорошо же я ей отплатил.» — Дальше я сам, — проговорил он почти беззвучно, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Тебе нужно отдохнуть. Санса усмехнулась, откинувшись на спинку стула. — Что — сам? Будешь и дальше разбазаривать наше наследие? Что еще ты ей отдашь? — такого яда он никогда от неё не слышал. Санса резкая и временами больно бьет словами, но теперь в её речах сквозит что-то… Что-то такое, чего в них раньше не было. Он поставил свой кубок на край стола и неловко поднялся на ноги, пошатнувшись — боль никуда не исчезала. Неработающая рука взвыла, когда он разогнул её, опираясь на подлокотник. — Доверься мне, — твердо сказал он, глядя с надеждой в её ядовито-голубые глаза. Дом совсем не ощущается домом. Даже слуги смотрят на него с неприязнью, с опаской, они шепчутся за спиной, стараясь не попадаться ему на глаза. Стражники, лорды, кузнецы и собачники — на каждом лице ни следа от былого уважения, только холод, только презрение. Джон снова стал бастардом, никому не нужным, никому не удобным черным бараном. Лишь одно лицо светится от счастья при виде него — Дейенерис, словно почуяв его приближение, отвернулась от сира Джораха и подлетела к нему, подхватив. Вместе, рука об руку, они зашагали по южной стене, и прежде, чем присоединиться к Джораху и Тириону, Дейенерис поцеловала его. Спустя бесконечно длинную секунду Джон ответил, приобняв её здоровой рукой, изо всех сил стараясь разгладить морщину между бровей, чтобы никто не заметил. Она мягкая и теплая, она осыпает его заботой и лаской, она одна не разбирает по кусочкам каждое его решение и каждый его шаг. Она красива. Она готова помочь ему в этой войне, которую ему иначе не выиграть. В неё легко влюбиться, но только не ему — ведь она сжигает людей заживо и вечно жаждет войны, и способна на спасение мира только тогда, когда уверена, что после победы весь мир преклонит перед ней колени. Будет ли она бороться за Север, если король этого края не станет виться у её ног? И все-таки Джон позволил себе одну мысль — он никогда не скажет ей этого вслух, у него не будет шанса признаться, но мысль отчетливо стучит в его висках, напоминая ему о том, кто он такой. «Я не люблю тебя.»