Вместе

      Вейлону кажется, что они ходят по лезвию ножа или по краю пропасти. Один неверный шаг или движение — и ты труп. Единственный поворот не туда может решить их судьбу в одночасье. Умереть или выжить? Сейчас это зависит не от них. Подходя к очередному психу, изуродованному и покрытому шрамами, и Вейлон и Майлз боятся, что он вот-вот прыгнет на них, жутко крича и привлекая внимание громилы, который постоянно бродит где-то неподалёку и выслеживает, выслеживает…       Больница — или её обитатели, — словно играются с ними, и Вейлон чувствует, что они оба живы, пока она того хочет. Или они? Он всегда знал, что тут опасно. Он хотел убежать, спрятаться под кроватью и никогда не вылезать оттуда, выпрыгнуть в окно и покончить наконец со своими страданиями. Но теперь, за те часы, что он провёл здесь, он понял, что хочет жить.       Ради Лизы, ради детей. Даже ради мальчишки-репортёра, который озирается по сторонам и шарахается от каждого звука, а один только знакомый звон цепей и тяжёлые шаги вызывают в нём панический ужас и оцепенение.       Он хочет выбраться отсюда вдвоём, не один. И он тоже озирается по сторонам, услыхав где-то вдалеке жуткие крики, а когда неподалёку доносится до боли знакомое «Поросёночек», он готов схватить журналиста в охапку и убежать отсюда хоть на край света. Но вместо этого им остаётся только прятаться в темноте и пытаться не издать ни малейшего звука — иначе заметят, и тогда убьют. Психи — далеко не самое страшное, что может случиться с ними в этом месте.       Взять хотя бы Жениха или того же самого Громилу, который нездорово одержим Майлзом, явно желая получить его голову в качестве трофея себе. Или каннибала, любящего «свежее мясо». Вейлон вспоминает с ужасом, как бегал от этого типа, прятался как последний трус, но даже не подозревал, что самое страшное ещё впереди. Тогда, слыша в отдалении звуки шагов, чужого голоса и противное жужжание пилы, он залез под какую-то кровать, а оттуда его едва не выгнал как раз прятавшийся журналист. *       — Уходи! Не трогай меня! — едва не крича, восклицает смутно знакомый парень, но в панике Вейлону не хватает ни времени, ни сил, определить, кто же это такой и где он его видел. Он лишь понимает, что если вовремя не заткнуться и не затихнуть — придётся бежать. Ноги жутко ноют, сердце едва ли не выскакивает из груди, запах крови и сгнивающего мяса начинает впитываться в одежду, кожу и волосы. Он доносится отовсюду — от стен и пола, потолка и даже от выгоняющего его из-под кровати парня.       А тем временем, пока Вейлон пытается совладать с буйным пациентом, шаги приближаются.       — Моё мясо…       Оборачиваясь, Парк видит тень в дверном проёме, и едва ли не кричит от безысходности. Его хватает только на то, чтобы в спешке выключить камеру, с силой толкнуть буйного к стене и на ощупь заткнуть ему рот ладонью.       — Замолчи. И не дыши.       Кажется, псих понимает, что Вейлон пытается ему донести, и теперь, когда в темноте всего в метре от парочки, проходит жуткий каннибал, голый и вымазанный чужой кровью, безобразный и жестокий, программисту не хватает сил даже обернуться. Он лишь старается не дышать, прислушивается к шагам и молится, чтобы его не заметили в кромешной тьме.       Потом, не сговариваясь, оба выбираются из укрытия и стараются выбраться из обиталища каннибала, а тишина и внезапно стихшие шаги и бормотание вдалеке сильно действуют на нервы. В перерывах между выглядыванием из дверей и проверкой обстановки, Вейлон оглядывает собрата по несчастью и понимает — он не псих. *       — Чёрт… Выбрались! — невесело, но тихо хохочет брюнет, осматривая тёмный коридор и труп у двери, которую следует открыть. — Я думал, что сдохну в этой больнице. Спасибо за то, что спас.       Вейлон лишь пожимает плечами, не разделяя минутной радости парня — дальше будет хуже. Ему не хочется в это верить, но факт остаётся фактом. Им нужно держаться вместе, иначе — смерть. Он тут же озвучивает своё предложение дальше двигаться, не разделяясь, и парень принимает его тут же. Оба стараются отдышаться, и брюнет разглядывает Парка исподтишка, а тот пытается вспомнить, где же видел его лицо.       — Ты не похож на остальных больных, — замечает парень, выпрямляясь. Он открыто смотрит в глаза, не стесняется и пока выглядит расслабленным — видимо, знает, что можно передохнуть, опасности нет.       — Я работал здесь, — отвечает Вейлон, перебирая ключ в руках и обводя взглядом жёлтые стены и потолок. В глаза сразу же врезается свет лампы, противный, приглушенный и давящий на мозг. — Меня сделали «больным» из-за нарушения договоров о неразглашении. Сделали частью эксперимента.       — Ясно, — выдыхает парень скорее с усталостью и таким тоном, что «отстаньте от меня, мне очень плохо». В целом программист с ним солидарен. — Что ж, если мы оба решили выбраться отсюда… Может, представимся друг другу?       — Вейлон Парк.       — Майлз Апшер, — мужчину словно легонько бьёт током, однако он запоздало кивает и, только заметив протянутую ему ладонь, пожимает её так неуверенно, как никогда в своей жизни. Ему остаётся только слабо и совсем невесело улыбнуться. *       — Блять!       Вейлон заглядывает новоиспечённому знакомому и давнему, с позволения сказать, кумиру за плечо, и его едва передёргивает от ужаса. Внизу, проговаривая что-то про себя этим хриплым свистящим голосом сквозь почти сомкнутые зубы, Громила пополняет коллекцию человеческих голов. Парк замечает, как журналиста охватывает мелкая дрожь.       — Что это за херня? — спрашивает он, отходя назад к стене и утягивая Майлза за собой. Глаза брюнета не могут оторваться от фигуры огромного изуродованного человека, которому лучше не попадаться на глаза. Вейлону даже не нужно гадать.       — Этот ублюдок… преследует меня! — каким-то свистящим шёпотом откликается журналист, с паникой во взгляде следя за каждым движением великана. Тот продолжает своё кровавое шествие, и Парк искренне надеется, что он не сможет попасть сюда, на второй этаж… и, замечая лестницу неподалёку от них, чувствует, как у самого начинают трястись руки. И громила идёт… к ней.       — Где же ты? Поросёночек…       «Блять», — только это слово проносится в голове, когда Вейлон хватает напуганного до смерти журналиста и тащит в неизвестном направлении. К свету. И это становится его ошибкой.       В этот миг Парк окончательно осознаёт — свет не сулит безопасность. Если ты выходишь из тьмы, до этого прячась в ней, готовься к тому, что на тебя уже обратили внимание твари, поджидающие твоего выхода.       Они бегут незнамо куда, а сзади… топот, который, кажется, сотрясает землю. Он словно знал, что они здесь. Вейлону приходит мысль, что он, быть может, следит за ними, играется как кошка с мышами, и, когда они думают, что убежали достаточно далеко от него, появляется в самых неожиданных местах. Он всегда рядом, где бы они ни находились.       Спасает лишь узкий проход, в который мужчины протискиваются быстро и едва не падают на пол, отбегая от него на несколько метров. И только осознавая, что Громила сюда не пройдёт, облегчённо выдыхают и опираются на стену, стараясь отдышаться. *       Теснота шкафчика давит как никогда, а звуки извне заставляют нервно трястись и ждать своей участи. Вейлон почти не дышит, не шевелится и знает — враги рядом. Дрожащее тело, испуганные глаза, минут пять назад были полны уверенности. Постепенно Майлза покидает эта уверенность, и Парк уже не узнаёт того журналиста, которого видел в интернете и по телевизору — самодовольного, надменного. Сейчас перед ним — обычный напуганный парень с камерой, проклинающий всё на свете.       Майлз дышит прямо ему в шею, тёмные волосы щекочут подбородок и нос чуть-чуть, и тело журналиста настолько тесно прижимается к телу Парка, что Вейлон чувствует его сердцебиение — бешеное, сильное, но, чёрт возьми, живое и настоящее. Они держатся за руки при беге — и за несколько часов это становится своеобразной привычкой. Когда надо бежать, Парк всегда тянет Апшера за куртку назад, потом цепляет его ладонь своей, и они бросаются прочь от грядущей опасности.       Они забираются в шкафчик в спешке, и спина Вейлона затекает за эти бесконечные несколько минут, что они проводят здесь. С другой стороны, вылезать не хочется — в тесноте, почти что в обнимку с журналистом, намного безопаснее. Но вылезать приходится. А потом бежать, паниковать, прятаться и снова бежать…       Хочется просто послать всё нахер и уйти прочь из этого места, но как?..       А Майлз всё крепче держит его руку, прижимается ближе и старается не кричать от единого звука где-то в отдалении. Он не знает, что цепляется к тому, кто собственными руками отправил его на верную смерть.       — Этот ублюдок… ненавижу его, — рычит Апшер, ползая в вентиляции едва позади Вейлона. — Надеюсь, он сдох где-нибудь в недрах больницы. Ещё хоть раз я ответил бы на чьё-то письмо, попёрся хер знает куда на ночь глядя…       А Парк всё молчит и думает о том, как выбраться. *       — Мы в дерьме.       Вейлон непонимающим взглядом смотрит на журналиста, который опирается спиной на стену и смотрит куда-то под ноги. Парк стоит напротив него на расстоянии вытянутой руки.       — Я как бы догадался. Мы с самого начала всего этого были в дерьме, — произносит он спокойнее, чем этого хотелось бы. Майлз поднимает на него взгляд дикого затравленного зверя. — Неужели ты только после всего, что мы пережили, осознал это?       Апшер только тихо смеётся, но программисту как-то не до шуток.       Омерзительно холодный ветер пронизывает до костей, под ногами — грязная и влажная земля. Как бы мужчины ни надеялись, улица не становилась безопасным местом. Хотя бы потому, что и здесь, блять, их преследовал уже надоевший Громила.       — Чёрт, да, — дрожащим голосом отвечает Майлз, блуждая странным невидящим взглядом по лицу Вейлона. Словно он говорит не с ним, а с собой. И всё равно Парку несколько неловко от пристального взгляда. — Ты… понимаешь, насколько всё плохо, да? Парк! Нас преследует какой-то здоровенный чёрт, готовый размазать нас по стенке и забрать наши головы себе… Каннибал с пилой, желающий отведать нашего мяса, психи и трупы, этот твой Блэр, черти бы его взяли… Призрак, блять, чёрная херня, которая рвёт на куски первого встречного! Некрофилы, обзывающие меня извращенцем… Везде ублюдки, которые хотят изнасиловать или убить! Или и то и другое вместе. И священник, который хочет, чтобы мы познали, что тут происходит. А не пойти бы этому всему?       Он сползает вниз по стене и прячет лицо в ладонях. Его шумное дыхание перекликается с завываниями ветра. Вейлон смотрит на него и понимает — они оба устали. Единственная мысль — выбраться во что бы то ни стало, выжить вдвоём, вместе пройдя через это. Какими бы ужасными ни были испытания.       Вейлону лишь остаётся опуститься на колени рядом с парнем и, обхватив его лицо руками, приподнять немного. Чтобы поймать взгляд, успокоить. Дать надежду, в конце концов.       — Мы должны выбраться, — уверенно и твёрдо говорит Парк, а Майлз смотрит на него словно загипнотизированный. — Я думаю, мы уже прошли половину пути. Мы выжили. И мы доживём до конца. Обещаю тебе.       Апшер только хмурится и кивает, и Вейлон приподнимается с земли, ощущая боль в мышцах, в голове, во всём теле. Журналист не торопится подниматься, он лишь внимательным взглядом смотрит на Парка, не говоря ни слова.       — Подумай о тех, ради кого хочешь выбраться. У тебя же наверняка есть семья, друзья. Родные люди, которые ждут. Думай о них, когда бежишь. Ради них ты должен жить, — он смотрит на журналиста сверху вниз и говорит уверенно, убеждая не только брюнета, но и себя. Но вопреки всем ожиданиям программиста, Майлз только глядит потерянными глазами, и, будто только что осознал это, негромко произносит бесцветным тоном:       — Но у меня никого нет…       И Вейлона словно обдаёт потоком ледяной воды. Он в очередной раз понимает, что теперь перед ним не известный талантливый и амбициозный журналист. Перед ним — всего лишь напуганный до ужаса потерянный одинокий мальчик, который на самом-то деле не нужен никому. Никому, кроме Парка.       Этот мальчишка нужен ему, чёрт возьми. Хотя бы для того, чтобы не сойти с ума окончательно. *       В канализации пахнет кровью, тухлятиной и чем-то ещё более мерзким — Парк даже не хочет думать, чем. Ещё он чувствует запах собственного пота, и эта мешанина запахов вызывает болезненные спазмы в желудке. Под ногами — громко и неприятно хлюпающая ледяная вода, окрашенная кровью. Кровь везде — на стенах, потолке, одежде мужчин, кажется, даже впиталась в кожу.       Как бы он ни пытается, её невозможно оттереть.       — Воняет жутко, — морщится Майлз, стараясь идти как можно более тише и вглядываясь в темноту. Вейлон только согласно кивает — уже в который раз, — и идёт, аккуратно переступая с ноги на ногу и вслушиваясь в каждый шорох. Кто знает, что их ждёт здесь…       Помещение с ящиками в центре, дальше — проход, и справа ещё один. Темнота скрывает оба прохода, и Вейлон искренне надеется, что в случае опасности там не будет тупика. Майлз, судя по его лицу, волнуется о том же.       — Ящики, — журналист смотрит на вышеуказанные предметы. — Такое ощущение, что они нужны для того, чтобы спрятаться за ними.       Майлз смотрит на Вейлона затравленным взглядом и вновь невесело усмехается и смело подходит к ящикам.       — Хватит нагнетать, Парк. И так нервы на пределе, — и, игнорируя кровь на стенах и в воде, заявляет: — Тут должно быть намного безопаснее, чем наверху. Такая тишина…       Не успевает он опомниться и подумать, что сморозил откровенную чушь, как в темноте слышится до боли знакомый звон. И приглушённый шипящий голос, тяжёлые шаги, звук которых сразу заставил всю уверенность журналиста исчезнуть без следа, впрочем, как и всегда. Мужчины, не сговариваясь, резко приседают на корточки, Вейлон двигается ближе к Майлзу, надеясь, что его не видно.       В груди нарастает паника, на лбу выступает испарина. Сердце скачет как бешеное, и ему хочется не прятаться — бежать. Долго и без остановки, не оборачиваясь, не отвлекаясь ни на что. Но Вейлон только смотрит в бледно-голубые глаза напротив, уставившиеся на него в немой панике. А звон цепей и шаги уже совсем близко…       Парк даже не замечает, как его за рукав тянут куда-то назад — и только после до заторможенного и заполненного пустотой и паникой мозга доходит, что тянет его Майлз, — и потом снова начинается бесконечная беготня, от которой напрочь сносит башню, и как раз в эти моменты Вейлон окончательно понимает — хочется жить. *       — Так это был ты! — кулак с силой врезается в скулу Вейлона, а тот словно и не чувствует боли. За дверью, которую они забаррикадировали, орут изуродованные больные, и ссориться сейчас, когда они вот-вот выломают дверь всей командой, бессмысленно. Вейлон пытается схватить Майлза за плечи, убедить, успокоить, встряхнуть в конце концов, но тот его не слышит. У него — жуткая паника в глазах, руки трясутся, грозясь выронить камеру, а ещё голос из маленького лифта, в который вместится только один человек, убеждает, что наверху — безопасно. Добрый такой голос, приятный, но знакомый Вейлону до жути. — Я же тебе верил, Парк! А ты, сука… Ты…       — Майлз, угомонись, — Вейлон пытается достучаться до здравого смысла журналиста, но тот словно в дурмане каком-то. Бьёт наотмашь ещё раз, отстраняется. Кидает: «Пошёл к чёрту» и бросается в сторону лифта. Вейлон смотрит ему вслед и не знает, что делать. Он понимает злость Апшера, он всё понимает, но… только не сейчас. Не сейчас же!       Шахта вентиляции кажется уже родным домом. Вейлон ползёт куда-то, а в голове у него ни мысли. Майлз ушёл, послушавшись голоса человека, которого он никогда не видел, оставил Парка на растерзание психам с тесаками и чёртовыми дубинками. Обидно немного, а ещё чертовски страшно за журналиста.       Но… может быть, тот, кто звал его, действительно вывел его из больницы? Может быть, Апшер уже едет домой на своей машине и злобно, истерически посмеивается над оставшимся здесь Вейлоном? Он правда ненавидит его за то, что с ними здесь случилось?       Вейлон поднимается вверх по лестнице, туда, куда уехал Майлз на лифте. Отсюда доносятся жуткие крики. Парк останавливается напротив раскрытого настежь главного входа. Да, он открыт. Дождь льёт как из ведра, а ещё поднялся жуткий ветер, и темно там так, что сам чёрт ногу сломит. Парк приглядывается — Майлз говорил, что приехал сюда на своей машине и оставил её у самых ворот. Может быть, сейчас он увидит свет фар. В таком случае ему лучше побежать за машиной, верно? Пусть пешком, но он выберется отсюда, следуя за машиной Апшера.       Не успевает Вейлон вообразить, как будет бродить по городу в больничной одежде, весь в крови и ещё каком-то дерьме, с камерой наперевес, с бешеным взглядом и трясущимися руками… как слышит в тишине больницы страшный, полный боли крик. Срывающийся голос орущего на весь этаж Апшера.       Апшер!       Вейлон бежит сломя голову в сторону, откуда раздаётся крик, и останавливается. На больничных койках — привязанные пациенты. Один мычит, глядя на Парка обезумевшим взглядом. У него нет языка. И губ.       Таких много — у кого-то нет ушей, носа, рук, ног, гениталий… Вейлона тошнит. Он осторожно ступает в темноту, прячется, увидев силуэт до боли знакомый, как и голос… Судорожно пытается понять, где он видел этого ублюдка с огромным секатором в руке. И ответ ему даёт голос неизвестного, прозвучавший вдруг в какофонии криков, мычаний и стонов.       — Трагер! Тра-а-а-ге-е-ер!       Дело плохо. Парк скрывается в темноте, когда безумный хирург проходит мимо, глядя по сторонам. Даже думать не хочется, что он сделал с Майлзом. Нужно узнать, что с ним, спасти его. Сейчас это — единственная цель, которой Вейлон хочет добиться.       Майлза он находит в одной из комнат, сидящего в углу с камерой в обнимку. У него шок, отрезаны два пальца. Он поднимает взгляд на Вейлона и думает, что свихнулся. И пока что упорно отказывается верить во всё происходящее. *       Сидя в шкафу, который тащит на себе безумный Жених, Вейлон почти улыбается. Думает, как он облажался. Он видел, что Глускин делает со своими жертвами, со своими «невестами». И понимает, что его ждёт точно такая же участь.       Глускин приговаривает что-то о том, что Парк станет для него идеальной женой, а у того в голове только Апшер, оставшийся в укрытии, и песня, которую напевал Глускин, пока бегал за ними по всему блоку.       «Мама всегда мне говорила: женись, сынок, и увидишь, каким счастливым ты быть можешь». Вроде безобидная песенка, только за минуты погони для Вейлона она приобрела страшный смысл.       Просыпаясь от забытья, Вейлон видит, как Глускин режет и так изуродованных пациентов, уродует их ещё больше. Говорит нежные речи, смотрит вроде как ласково. Вейлон смотрит на него и не узнаёт — тот пациент, которого он видел на морфогенетическом кондиционировании, был напуган до ужаса и пытался вырваться. Был настоящим психом, каких Парк навидался здесь, какими был сыт по горло. Каким, казалось, вот-вот может стать сам.       А сейчас он говорит спокойно, не бормоча бредни. Понимает происходящее, правда, по-своему. Чем-то похож на Трагера, с которым они еле справились, убив его в лифте. Не своими руками, но всё же.       Лёжа на столе, голый, с разведёнными в стороны ногами, чувствуя руки Жениха на своём теле, Вейлон старается сохранять спокойствие. Держать себя в руках. Думать, как вырваться. Он может с лёгкостью разорвать верёвки, которыми его привязал Глускин, да только тот вдвое сильнее него, убьёт сразу же, не задумываясь. А потом сделает то, что хотел — отрежет ему яйца к чёртовой матери, изнасилует его. Или выкинет в груду остальных тел. Парк думает, что лучше бы он сделал второе, чем первое.       Его неожиданный спаситель сваливается, как снег на голову, и Вейлон готов поверить во всех богов, потому что он в, казалось, последние секунды своей жизни молился громче самого праведного в жизни человека. И пока Глускин бегает где-то вдалеке, чтобы убить этого самого спасителя, Вейлон вырывается, одевается быстро и, подняв голову видит Майлза.       Живого, окровавленного, бывшего хрен знает где, но живого. Всё с той же камерой, правда, немного покоцанной, словно её уронили.       — Парк, — выдох облегчения. — Парк, я… нашёл тебя, наконец-то…       Вейлон кивает — нашёл. Они обнимаются так, словно не виделись сто лет. Что, в принципе, почти верно — время в Маунт-Мэссив тянется бесконечно. А ведь прошла всего одна ночь, кажется. Несколько часов. Или год?       Или они тут всю жизнь провели? Родились тут, и сдохнут тут же. Сойдут с ума, будут убиты или обезображены — или всё сразу, в какой-то последовательности?       Майлз говорит, что отец Мартин мёртв. Что перед смертью дал ему ключи от лифта, и они, дойдя до него, выберутся отсюда нахрен. Правда, Апшер собрался спускаться вниз, в лабораторию, чтобы уничтожить Вальридера. Вейлон не собирается его отпускать, но пока молчит. Может быть, это помешательство само пройдёт. Журналист говорит ещё, что прошло около двенадцати часов с момента, как Вейлона поймал Глускин…       Парк теряет ощущение реальности. И лишь боль в сломанной ноге помогает ему прийти в себя. Майлз с уцелевшей части лестницы смотрит на него испуганно, а Глускин напротив него обзывает Вейлона шлюхой. От всей его безумной нежности не осталось и следа, ей на смену явилась безумная ярость.       Майлз спускается и спрашивает, в порядке ли Парк. Тот уверяет, что всё нормально. Они вновь бегут куда-то, сами не зная, куда, Вейлон буквально скачет на одной ноге, но сейчас к нему вернулась жизнь. Он думает о том, что скоро они с Майлзом выберутся отсюда. Майлз здесь — живой, отпускает какие-то шуточки, мрачные, правда, но всё же. Есть ради кого жить, есть ради кого бороться. Они вместе, и сейчас это — самое главное. *       Когда Глускин умирает, капая кровью на лицо Вейлона, тот смеётся. Долго-долго, как Майлз в лифте, когда убил Трагера. Почти безумно, громко, не боясь, что его услышат. Апшер рядом лежит без сознания. Парк толкает его в бок, смеясь, — не шевелится. Толкает ещё раз, и ещё, и ещё.       Майлз лежит.       Смех Парка перерастает в истерику, когда он всеми силами старается разбудить Апшера. Тот, наконец, открывает глаза и видит первым делом Глускина, подвешенного к потолку. На его губы сама собой выползает улыбка.       — Пошли отсюда, — говорит Вейлон дрожащим голосом, помогая Майлзу подняться. Даже забывает о боли в ноге. Плевать. Глускин мёртв, все они мертвы, кроме громилы, разве что, но и тот далеко, чтобы их достать.       Надо валить отсюда.       Перед самым лифтом Майлз останавливается.       — Я пришёл сюда за правдой, — смотрит Парку в глаза. — И я должен докопаться до неё окончательно. Этот лифт поедет сразу в лаборатории. Ты пойдёшь со мной?       Вейлон смотрит на него, как на безумного.       — Ни за что.       Майлз хмыкает.       — И почему я знал, что ты так ответишь? — отходит назад, смотрит сначала себе под ноги, потом вновь на Вейлона. — Вали отсюда, Парк. Расскажи людям правду. Скорее всего, живым я отсюда уже не выберусь.       — Не хорони себя раньше времени. Сюда пришли военные. Зачем ненужные жертвы?       — Ненужные? Ты дурак, Парк. Твоих военных Вальридер раскидает как жалких букашек. Кто-то должен остановить его, убить Билли Хоупа. Если уж военные этого сделать не смогут.       Вейлон понимает, что Майлз всё решил ещё давно — возможно, пока он сам валялся в шкафу и ждал своей участи в логове Глускина. Сердце сжимается от тоски, безысходности. Ярости. Боли.       — Как же я без тебя, Апшер?       — Как-нибудь. Можешь на моей машине уехать, — Майлз копается в карманах куртки и бросает Вейлону ключи. — Разрешаю.       Парк долго-долго смотрит ему в глаза. Он не знает, что ему делать. Где-то по больнице бродит громила, чокнутый Блэр, одержимый идеей убить Вейлона и скрыть правду, которой так хочет Майлз. До выхода добраться окольными путями можно где-то за час, помещение больницы огромно…       — Может быть, ты успеешь до того, как я выйду отсюда? — «если выйду, конечно же».       — Кто знает. Ладно. Всё, хватит разглагольствовать. Пора заканчивать с этим дерьмом.       — Ещё пафоснее ты быть не можешь? — шутит Парк, видя улыбку на губах Апшера. Тот пожимает плечами и отходит к лифту, и тут Вейлон решается на какой-то слишком странный отчаянный шаг. Хватает журналиста за рукав куртки. Разворачивает к себе. Целует.       Наверное, это выглядит очень странно, но Парк впервые не думает о последствиях. Считайте, он решил таким образом вселить в Апшера уверенность, веру в хорошее будущее, оптимизм, или что-то там ещё.       Наплевать. Лизе, когда он её увидит (если увидит), он ничего не скажет. Это останется здесь, в коридорах больницы, только между Майлзом и Вейлоном. Единственное хорошее, что между ними случилось здесь — этот странный несвоевременный поцелуй.       Апшер выглядит растерянным. Видно, потерял своё «деловое», привычное для журналиста, лицо. Вейлон улыбается как придурок.       — Если мы выберемся отсюда вместе, — говорит Апшер, — я отобью тебя у твоей жены. Пусть даже не надеется.       Парк смеётся впервые за это время нормальным человеческим смехом. Майлз с лёгкой уверенной улыбкой заходит в лифт. Двери за ним закрываются, лифт едет вниз. Вейлон смотрит перед собой, и улыбка постепенно пропадает с лица.       Нужно уходить. *       Блэр ранит его, но не слишком сильно. Блэр пытается его убить, а Парк трепыхается так, как не трепыхался даже у Глускина. Выход рядом, совсем близко, вот-вот наступит конец… а этот ублюдок решил ему всё испортить.       — Умри, блядь!       Блэр заносит нож над Вейлоном, но тут же поднимает взгляд и смотрит куда-то ему за спину. Через секунду, несмотря на полное ужаса «Нет!» на него набрасывается чёрное облако наноботов, которое Парк так не хотел видеть. Блэра разрывает на куски, и его кровь обагряет мужчину с ног до головы. Уже не так противно, на самом деле. Всего лишь ещё один слой крови поверх той, что уже есть на его теле.       Подумаешь.       Кажется, он не видел солнца всю свою жизнь. Воздух на улице удивительно чистый, и даже странно вдыхать его после пропитанного запахом крови и разложения воздуха больницы. Холодно, трава под ногами сырая, но какая к чёрту разница? Ключи от машины Майлза звенят в кармане штанов, сама машина стоит у закрытых ворот.       Вейлон плюхается на водительское сидение, бросает камеру рядом. Кладёт голову на руль, закрывает глаза, старается отдышаться и абстрагироваться от боли в ноге. Поднимает взгляд и замирает на месте.       На пороге больницы стоит человек, окружённый еле заметной чёрной дымкой. Силуэт до боли знакомый. Вейлон дрожащими руками берёт камеру, включает, наводит на силуэт. Неужели Билли выбрался? Неужели Майлз не смог?       Приближает изображение. Нет, это не Билли — он-то уже вряд ли когда-то сможет ходить. На пороге Маунт-Мэссив стоит Майлз, держась за рёбра. У него, кажется, тоже сломана нога. Он смотрит прямо Вейлону в глаза, а густое облако чёрного дыма вокруг него разрастается, становится гуще.       — Апшер, нет, — шепчет Вейлон, а журналист вдруг открывает рот и выговаривает что-то чётко, так, чтобы Парк смог прочитать по его губам.       Он говорит: «Уходи отсюда».       Вейлон откладывает камеру и заводит машину. А тем временем чернота, кажется, охватывает всё здание больницы, и в следующую секунду рушит его. Как карточный, мать его, домик.       Парк, не думая, таранит главные ворота. Смотрит в зеркало заднего вида, как причина его постоянных ночных кошмаров, больница Маунт-Мэссив, рушится на глазах, исчезает в тумане чёрного дыма. И лишь когда она исчезает из вида, когда до города всего остаётся несколько миль, Вейлон вдруг понимает, что плачет, словно маленькое дитя. Не знает только, от чего — от горя или от радости.       Они выжили, несмотря ни на что. Заплатив высокую цену за спасение, выбрались вместе.       «Выжили, — думает Вейлон, въезжая в город и направляясь в сторону полицейского участка, — и это самое главное».