Всё то золото, что блестит

Передо мной на прилавке поблёскивает тяжёлая монета с двойной короной, под которой кусает себя за хвост змея. Края монеты полустёрты, насечки на них проступают неявственно, но всё ещё видны. Старый золотник, сейчас таких не чеканят. Алкмаар давно в руинах, ему ни к чему больше собственные деньги. Я смотрю на монету — а вижу позднюю осень. Десять лет прошло, а помню, словно древний Локлестер горел только вчера. Словно лишь вчера ветер гнал по улицам пыль вперемешку с гарью, невозможно было вдохнуть, горячий воздух казался липким и забивал лёгкие. Глаза слезились, но за это стоило поблагодарить Небесного Отца — едкие слёзы избавляли от необходимости видеть, осознавать, что происходит в каждом доме твоего города. Осознавать, что сегодня все станут добычей воинства Мортис. — Ты продашшшь мне нечессссстивый кубок, — говорит неожиданный покупатель. Он с головы до ног закутан в тёмный плащ, но запах разложения не перебьёшь ничем. Я слишком хорошо его помню. Именно так пахла Паола, когда я нашёл её останки после трёх дней скитаний. Нежить забрала её тогда с собой, мою невесту, мою нежную Паолу, боявшуюся рубить головы курицам и потрошить свежепойманную рыбу. Я шёл за отрядом нежити и молил Небесного Отца о милосердии. К ней — не ко мне. Всевышний в те дни был глух к человеческим мольбам. Я стоял перед телом моей невесты и глядел, как личинки мух копошатся в обрубке её левой руки и в пустых глазницах. Какие-то звери обглодали Паоле грудь, и между кусками гниющего мяса проглядывали белые рёбра. Ног не было — и я не знал, поработали там падальщики или зомби, которым всегда не хватало человеческой плоти. Там, в Локлестере, я видел мертвецов, грызущих ещё живых людей. Видел вампиров, выпивающих кровь из совсем юных женщин. Я много чего видел, и долгие годы спустя мне продолжали сниться кошмары об увиденном. Но Паола... Я не помню, как хоронил её. Не помню, как добрался обратно, к руинам Локлестера. Но вот что случилось потом, я помню слишком хорошо. — Ты будешшшшь торговать ссссо мной или уйдёшшшь к Мортисссс, — шипит гость, и я хочу рассмеяться, да вот только смех застревает в глотке. Свечи чадят, их огоньки колеблются, и по монете пробегают золотые блики. Глаз у моего ночного гостя нет, вместо них — тёмные провалы, до которых свет не доберётся. У Ардоберта тоже были такие... не сразу, потом. Лавочник Ардоберт открыл ворота Локлестера мертвецам. Он всегда отличался непомерной жадностью, но предательства от него никто не ждал. Нежить сдержала своё слово — его семью не тронули, а самого его щедро вознаградили. Три сотни монет, так похожих на лежащую передо мной. Может, без Ардоберта слуги Мортис всё равно захватили бы город — император тогда был слишком поглощён горем, ему было всё равно, что творилось на северо-востоке страны. У императора пропали жена и сын, а потому он позволил пропасть сотням и тысячам других женщин и детей. Но ворота Локлестера нежити открыл не император. Мы пришли в дом лавочника всемером — те, кто выжил. Те, кто встретился на остывших пожарищах собственных домов. Мы были страшны — оплакавшие близких, катавшиеся в истерике по подёрнутому белёсой пылью пеплу, а затем узнавшие, кто оказался нашим врагом. Одним из семерых был кузнец; его кузница чудом сохранилась. Туда мы и принесли извивающегося в верёвках, полузадушенного Ардоберта. Триста монет несли следом. Кузнец разжёг горн, а мы привязали Ардоберта к грубому колченогому столу, который приволокли с развалин трактира. Кровь на деревянной столешнице успела побуреть; смывать её мы не стали. Рот Ардоберта был заткнут чьей-то перчаткой. Мы вытащили её и вставили вместо кляпа воронку. Монеты тем временем потрескивали в горне, медленно плавясь. Когда проклятое золото превратилось в жидкость, кузнец поднял первый черпак и медленно, почти по капле влил золото в глотку Ардоберта. Глаза лавочника вылезли из орбит, тело напряглось, и если б не верёвки, то изогнулось бы дугой. Он хрипел и захлёбывался, а золото всё лилось и лилось в воронку. Следующим за черпак взялся я. Сильно пахло палёной плотью. Когда именно Ардоберт обмяк и потерял сознание, я не помню. Зато помню, как он на несколько минут пришёл в себя, как разорвал наконец гнилые верёвки и царапал себе грудь и живот, пытаясь добраться до обожжённого пищевода. Затем он всё-таки умер. В моей памяти не сохранилось, сразу это произошло или нет. А мы поглядели друг на друга, кивнули, и каждый пошёл своей дорогой. Я забился в эту глухомань, обзавёлся собственным торговым постом, остепенился и уже всерьёз подумывал о женитьбе на какой-нибудь симпатичной вдовушке. Теперь, наверное, не женюсь. — Что ты выбираешшшшь, ссссмертный? Что я выбираю? У меня есть выбор? У меня есть кубок. А выбора нет. Я уехал от Локлестера за сотни миль, но от правды я уехать не могу. На месте Ардоберта вполне мог оказаться я — просто мне не предложили. Ради жизни Паолы, ради жизни моих родителей... ради собственной шкуры. Мог бы. Может, потому я так неистово стремился отомстить Ардоберту? Уничтожать себе подобных — это ведь так естественно... Мертвец уходит, неся в истлевших руках нечестивый кубок, дающий силы в бою, позволяющий захватить другие города, выпить кровь из других людей, съесть множество таких девочек, как моя Паола... Дверь за ним закрывается, а я остаюсь тупо глядеть на горстку золота, оставленную на прилавке. Затем, собравшись с силами, встаю, иду к сундуку. Дрожащей рукой ссыпаю туда монеты. Сейчас я понимаю лавочника Ардоберта, как никогда ранее. А ещё понимаю, что обречён до конца дней своих ждать шагов у двери. Шагов людей, потерявших всё. Тех, кто вольёт в мою глотку искрящееся расплавленное золото.